Парижское

[mbla]

Столики на улицах, на маленьких площадях – как в театре – обращены не к друг другу, а на сцену – мама, когда приезжала, усаживалась в кафе с книжкой и не столько читала, сколько глазела на прохожих. Иногда дважды видишь одних и тех же людей – проходят мимо в одну сторону, потом в обратную.

Вчера на площади Контрскарп стриженая, в джинсах, очень немолодая женщина – впрочем, со спины возраст не виден – стройная спина, длинный шарф – сидела за столиком, зарыв нос в многостраничную предвыборную газету, которую теребил ветер и в конце концов унёс хлопающую крыльями пару страниц. Перед ней стояло блюдце с арахисом и стакан пива, потом ей принесли салат.

Прилетел воробей, мелко дрожа крыльями приземлился на столик. Внимательно оглядел людей вокруг, окрестности, припрыгал к блюдцу, забрал орех и улетел. Женшина обернулась к нам, и все мы засмеялись – мы сидели во втором ряду, а она в первом.

Второй раз он появился минут через пятнадцать – за следующим орешком. Если конечно, это был он, а не брат его, не сват. До чего же плохо отличаем мы незнакомых существ другого вида. Не тут ли кроется основа ксенофобии?

Кроме как с воробьём, женщине за столиком приходилось делиться едой со своим невоспитанным спаниэлем – если он получал что-нибудь съедобное недостаточно быстро, то начинал карабкаться на стул, ныть и даже лаять.

Прошёл человек с белой лабрадорихой. Заметив спаниэля, она обернулась, развесила уши и не захотела дальше идти – будто впервые видела такого невоспитанного пса. Даже головой с укором качала.

Молодая женщина с огромной гривой по плечам пробежала через площадь на конце натянутого поводка. Юный рыжеухий лопоухий охотник совершенно с ней не считался – самое интересное было впереди – и нужно скорей! Потом они появились опять – в сопровождении мальчика лет четырёх – теперь девочке было совсем тяжело – лопоухий тянет в неведомую даль, мальчишка виснет на руке и что-то рассказывает.

У «Кайзера» как всегда очередь на улице – минут на пять – там сейчас новый хлеб – скучно же вечно печь одно и то же – с гречневой мукой багеты – тёмные и вкусные.

А сегодня у Кати был светский выход – к ветеринару-офтальмологу – проверять, есть ли у неё катаракта. Поехали на машине в Париж с утра по пустым улицам. У ветеринара, сурового немолодого мужика профессорского вида собачье собрание – всё больше неюные. Французский бульдог совсем седой. Беспородный терьерчик – очень оживлённый, с приятной средних лет интеллигентной парой. На руках у слегка хиппового вида молодого человека (вот таких я люблю – с бородой и с хвостом) эдакая микроовчарка – ну, совсем по виду овчарка, но размером со среднего пуделя.

Приёмная тесная, а народу немало, потому что «профессор» принимает подолгу, а потом ещё ждёшь, пока анализы будут готовы, так что у Кати была полная возможность и к хозяевам поприставать, и к собакам. Ну, и поскольку клиника глазная, то в общем, все себя хорошо чувствовали.
В сопровождении мрачноватого небритого мужика появился кот в переноске, которую мужик поставил на соседний стул и открыл, чтоб с котом без помех беседовать, ожидая очереди.

Катя вовсе не огорчилась, когда её с помощью двух девиц взгромоздили на стол и стали светить в глаза, лезть всякими инструментами и даже фотографировать что-то там при помощи гигантского объектива.

Катаракты на нашу радость не оказалось!

Пока важный ветеринар очень быстро печатал что-то на компе, не сняв перчаток (представляю, какова у него клавиатура), потом попытался и страховку мне заполнить в перчатках, но не вышло в них от руки писать, и выписывал лекарства от конъюнктивита, его помощница выдала Кате здоровое печенье в виде косточки. «Профессор» отрывисто спросил : «печенье дали?».

–Да.
– Как всем?
– Да.
– Вы на неё посмотрите!

Так Кате досталась вторая печенина. В городе-то бОльшая часть собак – небольшие дворняжки. Правда, в глазную клинику, где катаракту оперируют, и из пригородов ездят. Но мы видели только городских слегка шавковых собак.

А погоды стоят смешные – по три раза в день дождь, иногда ливень – вдруг набежит чёрное облако – прольётся, и всё сияет – та самая бледно-голубая эмаль.
...

Город делается своим, когда знаешь, где какие деревья растут – катальпы у Jussieu и на Контрскарп, розовые каштаны у Нотр-Дам, у воды тополя, на верхней набережной у Орсэ – платаны. Ива на корабельном носу острова Ситэ, сакура возле «Шекспира», а с ней соседняя пробивает через аккуратную дырку тент моего любимого кафе, где пианист по вечерам...

Хоровод – собаки, люди, клумбы, –и деревья – почти вечные, почти, как старые камни, но цветут!