(no subject)
Jul. 27th, 2013 08:47 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaВ шесть утра меня разбудили цикады. Воздух твердел от их густого гуда.
Бледный дорассветный воздух в дверном проёме, открытом в сад.
Мне захотелось запустить таниным мячиком в ближайший куст, чтоб вышел оттуда с картины Шагала кривоватый сгорбленный с негустой бородёнкой скрипач в шляпе, поглядел бы недовольно. И унялся бы этот мужичок-с-ноготок из куста, скрипочку к груди прижимающий, прекратил бы пиликать.
Тут вступила – всегдашним приветом от Михайлова – гугутка. Это он рассказал нам с Васькой, что лесной голубь в несуществующей нынче стране Югославии – гугутка, потому что гу-гу, гу-гу...
Пока я собиралась с духом, чтоб добраться до мячика, она замолкла, а за ней и цикады...
Во второй раз я проснулась уже в половине девятого – в дверном проёме в плотную небесную синь возносилась пушистая сосна.
Мы отправились с Таней через рощу к морю – до кофе, до завтрака. И Таня пошла за нами в воду, поплыла впервые – неумело вытягивая шею, как Васька. Он даже плечи ухитрялся выставлять из воды; я отходила от него метров на пять, и он ко мне плыл – но только там, где встать было можно, и только так, чтоб подбородок не в воду. Вот и Таня так...
Сад качается зелёной разноцветностью, средой обитания – тут мирное сосуществование сосен с бананом, с персиком, выросшим из чьей-то выплюнутой косточки; в это зелёное колеблющееся простанство рвётся со стены бугенвилея, отражается в моём экране, плещет с деревянных балок глициния, и куст мимозы подрос за год, возвысился над олеандром, плещет на ветру жёлтой мелочью.
Я села на васькино место и гляжу на за год заматеревшую оливу, на сосну у края сада – пытаюсь проникнуть взглядом в это живое, дышащее, и за его пределы, – вот бабочка огромная пролетела, ящерица застыла на дорожке.
Прошлым летом Васька уже мало ходил, несколько раз всего я водила его к морю – и этот сад был для него – проёмом в мир – в пространство, становящееся временем...
Здесь исчезают стены, ты больше не отделён от деревьев, зверей, моря, истории – и шуршанье ящерок, и кабаны, по ночам танцующие в роще, и механическая считающая минуты ночная птица – и мы – под луной, глядящей из-за веток – с ними – руку протяни – и Таня, с которой я ночью я вышла на край рощи, подтвердила это гулким порыкиваньем, – в эту живую хрустящую шипящую ночь...
Бледный дорассветный воздух в дверном проёме, открытом в сад.
Мне захотелось запустить таниным мячиком в ближайший куст, чтоб вышел оттуда с картины Шагала кривоватый сгорбленный с негустой бородёнкой скрипач в шляпе, поглядел бы недовольно. И унялся бы этот мужичок-с-ноготок из куста, скрипочку к груди прижимающий, прекратил бы пиликать.
Тут вступила – всегдашним приветом от Михайлова – гугутка. Это он рассказал нам с Васькой, что лесной голубь в несуществующей нынче стране Югославии – гугутка, потому что гу-гу, гу-гу...
Пока я собиралась с духом, чтоб добраться до мячика, она замолкла, а за ней и цикады...
Во второй раз я проснулась уже в половине девятого – в дверном проёме в плотную небесную синь возносилась пушистая сосна.
Мы отправились с Таней через рощу к морю – до кофе, до завтрака. И Таня пошла за нами в воду, поплыла впервые – неумело вытягивая шею, как Васька. Он даже плечи ухитрялся выставлять из воды; я отходила от него метров на пять, и он ко мне плыл – но только там, где встать было можно, и только так, чтоб подбородок не в воду. Вот и Таня так...
Сад качается зелёной разноцветностью, средой обитания – тут мирное сосуществование сосен с бананом, с персиком, выросшим из чьей-то выплюнутой косточки; в это зелёное колеблющееся простанство рвётся со стены бугенвилея, отражается в моём экране, плещет с деревянных балок глициния, и куст мимозы подрос за год, возвысился над олеандром, плещет на ветру жёлтой мелочью.
Я села на васькино место и гляжу на за год заматеревшую оливу, на сосну у края сада – пытаюсь проникнуть взглядом в это живое, дышащее, и за его пределы, – вот бабочка огромная пролетела, ящерица застыла на дорожке.
Прошлым летом Васька уже мало ходил, несколько раз всего я водила его к морю – и этот сад был для него – проёмом в мир – в пространство, становящееся временем...
Здесь исчезают стены, ты больше не отделён от деревьев, зверей, моря, истории – и шуршанье ящерок, и кабаны, по ночам танцующие в роще, и механическая считающая минуты ночная птица – и мы – под луной, глядящей из-за веток – с ними – руку протяни – и Таня, с которой я ночью я вышла на край рощи, подтвердила это гулким порыкиваньем, – в эту живую хрустящую шипящую ночь...
