(no subject)

[mbla]

Пахнет глициния, пахнет сирень, да просто некошеная длинная трава, в ней пушистые головы одуванчиков – смирно в ряд. На машинах роса и на траве. В саду за забором на круглом столике, усыпанном лепестками. Достаю аппарат и бессмыленно щёлкаю, ловя на экран клематис дугой над воротами, – «театрального капора пеной». Входом в чужую жизнь.

В такое утро нет смерти, – ведь я же тут – смотрю на черешню с черешенками зелёными и уже толстыми, на огромные каштаны, уставленные свечками. А в городе народ, вовсе не туристкий, местный, на бегу, по дороге на работу, – щёлкает телефонами, наставляя их на каштаны белые, каштаны розовые, сирень, а месяц назад – на сакуры – так каждый год – утаскивая мгновенья, останавливая, не смиряясь с невечностью.

И потом – глядеть на фотки – вот до, а вот после – огромный пион у калитки не шелохнётся...

***

Рассвет, набитый под завязку птичьими голосами,

Легко накатывался на сонный бетонный дом,

И каждая жёлтая кисточка его касаний

Одно за одним распахивала окно за окном.

И никто не верил, что на свете бывает вечер.

А если бы даже узнать по голосу

каждую из птиц,

То всё равно нищим людям ответить нечем

Этому оркестру дроздов, малиновок и синиц!

А тот,

кто облака запустил, как воздушных змеев,

Кто научил каждый листок уважать себя самого,

Наивно думал: «Ну а вдруг хоть кто-то понять сумеет

Что такое утро предназначено вовсе не для него...»

Медон, 2003