mbla | Менее чехардиное

Предыдущее

Про переводы, про семинары, про Маршака, про Андрея Сергеева...

Васька был в 90-ые и до того очень самонадеянным.

Удивительное дело – чем лучше, глубже он писал, тем менее уверенным в себе становился. Впрочем, это естественно, – самонадеянность – это был такой боевой костюм, мушкетёрство, ланцелотство – не проходи мимо, дай в морду – выехал сэр Ланцелот на дорогу – «Эй, с кем бы подраться?»

Он хотел быть первым переводчиком и не на деревне, а в городе – и когда он ругал чужие переводы, его заносило, правда, не меньше заносило и в похвалах. Оба слова – «говно» и «гениально» (в конце концов, они на одну букву) на языке бывали часто.

Соревновался с Маршаком, и Маршака вечно ругал, перенося на его переводы неприятие маршаковского мирного сосуществования с советской властью.
Когда-то Васька наскакивал на него (двоюродного своего дядюшку), обвиняя того в советских стихах и общем конформизме, и безусловно в своих наскоках перешёл дозволенную границу – они с Маршаком поссорились. И очень это глупо.

Кто теперь знает, как дело-то было на самом деле – да и нету «на самом деле» – память всегда ущербна, и как что происходило – оно в голове у вспоминающего – у меня из того разного, что Васька о Маршаке говорил, осталось – огромный ньюф Дик, с которым у Васьки были, естественно, нежнейшие отношения, да то, что Маршак Ваську назвал Вздор-Кихотом – по-моему, чудеснейшее имя.

Да и вообще у Васьки с этим героем долгие отношения – Арик Вернер звал его Дон Пихотом, а я когда злилась на васькины полоумные идеи обустройства мира, всегда ему говорила – что дон Кихот – отвратительный герой, чужое имущество только попортил.

Васька любил обвинять людей в пристрастности к своим, например, Эткинда. Что дескать, комплекс Фимы – хвалить собственных друзей.

Но сам был ровно такой – хвалил переводы ребят из семинара Гнедич в противовес переводам ребят из других переводческих семинаров, скажем – из семинара Эльги Львовны Линецкой. И я его неоднократно ловила на преувеличенности как положительных, так и отрицательных отзывов.

Лучшими у Татьяны Григорьевны он, конечно же, считал себя и Жорку Бена, в чём я с ним от души соглашалась, читая разные семинарские переводы. Впрочем, ещё был отличнейший Огдон Нэш в исполнении Ирочки Комаровой и читанный Сомовым на так тогда любимых вечерах переводных стихов. И австралийцев в переводах Гали Усовой Васька ценил. Я их, честно говоря, мало читала, как-то руки не дошли.

Так или иначе, я тогда говорила Ваське, что для меня есть три главных переводчика – Маршак с Бёрнсом, с английскими народными песенками и стихами к сказкам Киплинга («Никогда вы не найдёте в наших северных лесах длиннохвостых ягуаров, броненосных черепах…»), Эренбург с французскими народными песнями («Пернетта слова не скажет, она до зари встаёт, тихо сидит над пряжей, слезы долгие льёт. Жужжит печальная прялка. Пернетта молчит и молчит. Отцу Пернетту жалко, Пернетте отец говорит...», или про короля Рено – «Ночь была, и было темно, когда вернулся с войны Рено...» ), с детства, с книжки «французские тетради» – дыханье перехватывало, ну а третий – Андрей Сергеев с Элиотом – с «Бесплодной землей» – «для нас, больных, весь мир – больница, которую содержит мот».

Соглашалась с Васькой, что его «Ворон» – самый лучший, но я не ценила Эдгара По, он мне всегда вычурным казался, красиво звучащим, но не более того.

Кстати, почитав По по-английски, я один стих всерьёз полюбила – «Эльдорадо» – как мне кажется, непереводимое. Лучше всех у Бена, но тоже нехорошо. Мы с Васькой облизывались, ходили кругами, думая, что может, стоит попробовать подобраться, но как-то потом забылось. Эльдорадо – пронзительное, вроде рыцаря бедного...

Вообще же Васька очень любил пере-переводить что-нибудь по-русски уже существующее, чтоб доказать, что он лучше. Азарт его в таких случаях проявлялся. И честолюбивая соревновательность. А я злилась, когда он начинал хвастаться, – мне казалось, что честолюбивый азарт – ещё не повод...

Васька любил рассказывать, как их семинарская компания подготавливала сборник Хьюза – каждый, не сговариваясь, переводил нравящиеся ему стихи, а потом на семинаре читалось по несколько вариантов перевода одного и того же, и коллективно выбирали самый лучший.

Мы неоднократно об этом говорили, – мне эта система не слишком нравилась, и я его убеждала, что очень важно, на мой взгляд, переводить не с бору по сосенке, а выбрать какого-нибудь поэта и сделать его если не целиком, так много – чтоб с ним сжиться, срастись на время...

Так потом и возникли в васькином исполнении Сильвия Плат, Дилан Томас, Дерек Уолкот...

Да и у Фроста, которого тоже очень хотелось сделать по-настоящему, Васька перевёл много. Тут, кстати, я была на стороне пере-перевода – мне Фрост по-русски ужасно не нравился. Его очень много переводили – казалось, так он прост, а на самом деле, – будто переводчики брали верхний описательный слой, а смысл уходил в песок... Только кое-что у Кружкова и у Андрея Сергеева адекватно получилось... И у Чухонцева «Гора», по-моему, лучше, чем у прочих, но всё равно не то. Ещё у Гали-Даны Зингер, позже, я прочитала понравившегося мне Фроста, но она, кажется, только одно стихотворение перевела. А Топоров, с моей точки зрения, над Фростом попросту поиздевался – как иногда бывает в современном театре, когда ставят классику с заведомой нелюбовью к автору пьесы, чтоб этого автора высмеять и унизить...

У Васьки во Фросте, мне кажется, есть несколько таких попаданий, когда хочется включить переводное в собственный сборник стихов, что, впрочем, он и делал.
Вот небесный пёс например:

Великий Сверхпёс
Небесный зверюга
Из-за горизонта
Вскочил упруго,
Без отдыха он,
На задних лапах
Всю ночь пропляшет
Свой путь на Запад.
Пусть я – недопёс,
Но сегодня мы
Будем лаять вместе
Сквозь толщу тьмы.

или

Я целый день по листьям бродил, от осени я устал,
Сколько узорной пёстрой листвы за день я истоптал!
Может, стараясь вбить в землю страх,
топал я слишком гордо,
И так безнаказанно наступал на листья ушедшего года.

Всё прошлое лето были они где-то там, надо мной,
И мимо меня им пришлось пролететь,
чтоб кончить свой путь земной.
Всё лето невнятный шелест угроз я слышал над головой,
Они полегли – и казалось, что в смерть
хотят меня взять с собой.

С чем-то дрожащим в душе моей,
говоря будто лист с листом,
Стучались мне в веки, трогали губы, –
и всё о том же, о том...
Но зачем я должен с ними уйти?
Не хочу я и не могу:
Выше колени – ещё хоть год удержаться бы на снегу.

Или вот коротенькое

Ворона сбила
С ёлки снежный ком,
Меня окатила
Сухим дождём,

И эта внезапность
Спасла для меня
Остаток, казалось
Пропащего, дня...

И ещё есть...

С Андреем Сергеевым Васька всегда соперничал – они друг друга не любили, или скорей недолюбливали, почти не будучи между собой знакомы – оба честолюбивые, обоим хотелось первенства, оба видели соринку в глазу противника, не замечая бревна в собственном. И высказывания у них бывали совершенно зеркальные. Васька любил чохом обзывать переводы москвичей «московская халтура», утверждая, что все они строчки гонят... А потом я прочла у Андрея Сергеева в чудесной автобиографической книжке «Альбом для марок» – ленинградская халтура...

Когда Андрей Дмитриевич Михайлов сказал нам по телефону, что Андрей Сергеев погиб, что его сбила машина, когда он стоял на островке безопасности, было острое ощущение потери – будто не чужой человек... У нас обоих...