mbla | (no subject)

Предыдущее

Про Михайловых, про Пруста, про фонетику, про Бегемота, про Балашова, про сэра Ланцелота и сэра Гавейна, про электронную почту, про Брынцаловскую дачу, про взрывы в Париже, про футбол, про работу…

Я никогда не помню, что когда было. Пляшу от печки, от одной из нескольких печек, которые всё ж есть у меня в голове.

Вот и рылась в фотках – какой же год? 2006-ой? 2007-ой? Помню – неранняя осень. Ноябрь? Нашла. Втроём – Михайловы и Васька, – день был нехолодный, у Васьки дождёвка расстёгнута, Михайлов в плаще с беретиком. Зелёная трава, полуоблетевшие липы. 2006-ой. Неужели это последний их приезд?

Мы отправились смотреть на какой-то связанный с Прустом дом. В пригороде. Даже не помню, с какой стороны от Парижа. Точно не с нашей юго-западной. Для Михайлова Пруст был из главных и любимых, книгу он о нём тогда писал. Для меня у Пруста – клочки, цитаты, без которых непредставимо, но не сплошная ткань повествования – очень уж временами раздражает внимание к себе мальчика-ипохондрика, да и подробнейшее описание буржуазной, заполненной пыльными предметами, рифмующейся со словом будуар, жизни.

Пруст в том доме не жил – только лишь гостевал. Увидели мы поместье постройки 18-го века, в краснокирпичном стиле площади Вогезов. Дом в глубине закрытого парка – мы глядели на него через решётку. То прекращался, то опять мелко сеял ненастойчивый дождик. Потом солнце выглянуло. Ручеёк с чёрной водой под платанами очень был слышен в ноябрьской разреженности.

Посидели на скамейке и отправились домой, обгоняя сумерки. По дороге заехали в нашу Медонскую обсерваторию, откуда сверху видно много Парижа – и золотая голова Инвалидов, и Сакрэ Кёр. Там в лужах отражались зажжённые окна, печально уходили в глубину, в зеркальный мир.

И вот – всех их троих нету, а я гляжу на фотку. 21 октября умерла Татьяна Михайловна Николаева – последние годы она просила звать её Таней. Когда-то игра была такая в почтенных – Андрей Дмитрич Михайлов, её муж, звал Ваську Василий Палычем, и Васька его – Андрей Дмитричем – эдакие подростковые игры во взрослых.

Я гляжу на фотку – вижу вечно юного Ваську с развевающейся гривой, осанистую сощурившуюся Таню, солнце, небось, выглянуло, Михайлова с постоянной иронией на губах – в вечном в парижских наездах плаще и беретике.

Я кожей помню тот день, моё лёгкое беспокойство – по ерунде, фигне бессмысленной – ну, вот про то, где подождать их в машине у метро – они, когда вдвоём приезжали, всегда жили примерно в одном и том же месте – в квартирке, которую французская академия наук им находила возле Port royal, и им удобно было приезжать на метро на станцию Corentin Celton, до которой и нам просто и близко. Мы всегда их там подбирали, только когда-то там легко на площади было приткнуться, а потом площадь пешеходной сделали, приходилось останавливаться не доезжая.

Обратно мы их всегда отвозили до дому. Когда Таня одна приезжала – работать со своим здешним соавтором, точней соавторицей, она часто жила под Монмартром, возле площади Клиши. С соавторицей Таня занималась чисто лингвистическим – например, русскими приставками, потом ещё чем-то. Таня очень любила разговаривать с Бегемотом, которого всё лингвистическое, включая фонетику, страшно интересует. Она даже вопросы ему задавала профессиональные, интересовалась его мнением о семантической разнице между, к примеру, «что-то такое» и «что-нибудь такое».

А ещё Таня состояла в международном фонетическом обществе, и Бегемоту предлагала в него вступить. Это после того, как Бегемот – вечный читатель, достигший уровня писателя Каваны, который в детстве читал всё, что написано на упаковках, к примеру, на коробке камамбера – на каких соревнованиях данный сыр выиграл, и из чего сделан, – прочёл нам какое-то объявление с предложением работы, уж не помню, как оно формулировалось, но Бегемоту явно подходило, – что-то было там эдакое фонетическое экстравагантное, – прочитал со словами, что работа явно для него. «Нет, Боря, эту работу я возьму себе, но Вам дам сертификат международного фонетического общества».

И то сказать – у Бегемота давние отношения с фонетикой. В пять лет он прочёл две книги – «Фауста» Гёте, которого с тех пор не читал и не помнит, и фонетику французского языка академика Щербы, того самого, что про глокую куздру, – и уж книжку-то про фонетику запомнил навсегда после долгих тренировок перед зеркалом, чтоб научиться правильно произносить французское «р». Такое фонетическое рвение не могло остаться незамеченным, и кончилось дело тем, что дух академика Щербы в Бегемота вселился и стал изводить окружающих бесконечными разговорами о фонетике.

Михайловы – всё ж мы по мужскому шовинизму так их обобщительно звали, хоть они вовсе Михайлов и Николаева, – часто приезжали в Париж – и вместе, и порознь – и всегда в командировки. Андрей Дмитрич западной литературой занимался, и французской в частности, причём очень широкие были у него интересы – от Томаса Мэлори до Пруста. Это он подарил нам когда-то «Смерть Артура» в переводе Инны Бернштейн с собственным предисловием, и мы эту книжку нежно полюбили и вечно цитировали. Там много разной весёлой прелести – про мерзостного великана, который разорвал герцогиню бургундскую до пупа. И про то, как смотрел один из рыцарей (не помню, может, и сэр Ланцелот) на то, как с горы Сен-Мишель катится кто-то огромный, и думал – «не может быть, чтоб это был сам Святой Михаил – больно он противный». И про то, как выезжал сэр Ланцелот утром на дорогу с мыслью «с кем бы подраться?» (ну, чем не Васька?).

Моя базельская подруга Ленка когда-то преподавала английский язык в Ленинграде в торговом институте, и была у них там одна очень советская немолодая и увенчанная разными наградами тётенька – она после какого-то праздника хвасталась на работе тем, что её пригласили на важный приём, и она туда пошла, «конечно же, при всех своих рептилиях!»

Так вот рептилий у Тани не меньше, чем у Андрея. Оба членкоры. А два года назад её выбрали в академию в Геттингене...

Я никогда не была у Михайловых дома – потому, что в последний раз была в Москве в 91-ом, а мы познакомились, наверно, через год после того. Но иногда думала, что надо б всё же в Москву съездить – именно, чтоб у Михайловых побывать. Они оба любили свой московский дом, свой образ жизни и очень к себе звали – вот как я зову в Париж – в своё обжитое пространство.

Васька один раз ездил в Питер и в Москву без меня. В 98-ом, в честь выхода его книжки в издательстве журнала «Звезда». Он у Михайловых был, мёд-пиво пил, – во всяком случае ужинал – таким количеством всяких салатов, что на мясо даже у Васьки места почти не осталось, фотографировал людей и зверей.

А на компе тогда в доме у Михайловых надо было работать обязательно вдвоём – один печатает, а другой в разболтанной розетке рукой провод придерживает.

А.Д. терпеть ненавидел комп, сердился на необходимость на нём печатать, – а уже в интернетные времена его совершенно не радовала возможность мгновенно находить информацию – он бы лучше с истинным удовольствием от процесса, копаясь в книжках, раздобывал сведения. В начале двухтысячных молодые филологи стали обгонять старших, непривычных к поискам информации в сети...

А Таня вполне комп освоила, так что она у них была главной по новым технологиям.

Как-то раз осенним вечером в машине, когда Таня была у нас без Андрея, и мы с Васькой везли её домой, она рассказала нам про свою старшую сестру – врача – тоже при всех рептилиях. Про то, как эта её старшая сестра завела роман с человеком сильно моложе и поэтому отлично овладела компом, и ещё поэтому же говорила на гораздо более современном языке, с использованием недавно вошедших в употребление слов.

Впервые Андрей Дмитрич появился у нас вместе с тогдашним зам. главного редактора Лит. Памятников Николаем Иванычем Балашовым. Двое очень приличных джентльменов нас посетили. Андрей Дмитрич – Васьки на год старше, а Балашову лет на 10 лет больше, 70 с крошечным хвостиком ему было. Оба – и Михайлов, и Балашов, – пришли оживлённые, довольные, молодые – болтали, выпивали.

Васька с ними до того не встречался, и позвонил ему Андрей Дмитрич в связи с подготовкой к печати «Мармиона», а ещё с подтверждением предложения, которое Васька получил от нового, возникшего в 91-ом, издательства «Ладомир». Оно по соглашению с «Наукой» стало выпускать «Лит. Памятники», и предложили Ваське перевести поэму неизвестного автора 14-го века, ровесника Чосера, – «сэр Гавейн и Зелёный рыцарь» – из самых знаменитых произведений Артуровского цикла.

Васька согласился – вообще-то не по интересу к английскому 14-му веку или к Артуровскому циклу, а просто потому, что – как откажешься от того, чтоб для «Лит. Памятников» что-нибудь сделать?

В английском книжном W.H. Smith на улице Риволи, где мы потом покупали сборники поэтов, которых хотелось переводить, мы приобрели двуязычную книжку – подлинный текст и его параллельный перевод на современный английский. С книгой на старо-английском без перевода я бы в жизни не справилась.

Но надо сказать, что имея на соседней странице современный текст, вчитываться в английский 14-го века не так уж непосильно.

Васька, как всегда в переводе, пытался нащупать какой-нибудь ключ в русской поэзии, но не тут-то было. В техническом отношении его заинтересовал английский аллитерационный стих, для которого русский язык не слишком приспособлен. Васька ужасно любил технические сложности – с радостным лаем кидался на них фокстерьером.

Естественно, работая над переводом, пришлось прочесть некоторое количество статей о сэре Гавейне и о Зелёном Рыцаре, но через все интерпретации нам казалось, что неизвестный автор 14-го века отчасти подобен Мэлори, и перед нами в некотором смысле амбивалентный стёб – канон рыцарского романа дотошно соблюдён, а вот серьёзность автора сродни серьёзности Хармса.

Прекрасное описание поисков вслепую собственной отрубленной головы под ногами у людей в полном зале народу, где окровавленная голова, которую люди ногами отпихивают, закатывается в угол, совершенно обериутское.

А какой восхитительный смятый, через перечисление, рассказ про то, как Гавейн поздней осенью отправляется на поиски Зелёного рыцаря. И прямо скажем, всякий знакомый с ноябрём в Уэльсе, согласится с мнением неизвестного автора, что бедолага Гавейн страдал не столько от саблезубых тигров и людоедов, с которыми ему приходилось ежедневно сражаться, о чём очень кратко упомянуто, сколько от мерзкого промозглого холода и отсутствия хорошей еды!

Я от этой работы, которая длилась года три, наверно, получила большее удовольствие, чем Васька, но и он потом вошёл во вкус. Удивительно, насколько забываются временнЫе рамки. Может, ещё и потому, что издание в «Лит. Памятниках» дело медленное, улита едет, и после того, как мы уже сдавали рукопись и о ней чуть ли не забывали, занимаясь новым, вдруг возникали редакторские вопросы. Так что дата выхода книжки не помогает выяснить не только, когда мы начали над ней работать, но и когда закончили – бог весть.

В тот первый приход к нам Михайлова с Балашовым мы очень славно выпили и потом поехали мы с Васькой их отвозить. Васька после полбутылки вина, или даже больше, водил вполне свободно, вроде как, не чувствовал выпитого. При этом он всегда хвастался тем, что не лихачит, и пожалуй, и в самом деле, не лихачил никогда. Но когда мы вернулись домой, обнаружилось, что выпивка сказалась, хотя и не на нас, – под вешалкой стоял Балашовский объёмистый портфель, а на вешалке висел Михайловский плащ.

В ту первую встречу мы много болтали всякой ерунды – про греческих предков, оказавшихся ещё и у Балашова, а не только у Васьки, – веселились, Балашов завидовал пиратству Васькиного греческого предка. А я наслаждалась Балашовским настоящим оканьем – пожалуй, никогда ни до, ни после Балашова я такого выраженного приятного оканья не слышала.

Впрочем, всегда мы с Михайловым веселились, а ещё и со вкусом сплетничали об общих их с Васькой знакомых. Их было довольно много, и А.Д. с Васькой не без удовольствия перемывали косточки самым разным литературным людям.

И Андрей Дмитрич, и Таня вечно цитировали какого-то их приятеля, может, даже того же Балашова – про то, что жизнь начинается после семидесяти – вот тогда-то – планов громадьё, и чего-то уже достиг, и наработалась уверенность в том, что ты делаешь.

После смерти Михайлова Таня изо всех сил боролась за издание его работ. Выпустила его последнюю книжку «Поэтика Пруста», очень ему важную, и одновременно сама занялась Прустом, и вышла её работа о Прусте тогда же – «О чём на самом деле написал Марсель Пруст?».

В Париже Таня после смерти Андрея не была. Мы звали её просто у нас пожить, без командировки. Но последние годы она выбиралась куда-нибудь только с мужем внучки, тоже филологом, и только по делу. Говорила, что она на нём висит, потому что почти не может ходить.

И всё-таки время от времени мы обсуждали возможность её приезда, и она строила неясные планы... А иногда говорила: «нет, всё, не спрашивайте, я в Париж больше не приеду.»

Таня написала мне после смерти Васьки:

«Лена, дорогая, никто Вас не понимает, как я. Три с половиной года прошло, а я всё обдумываю, перебираю. Даже не вспоминаю, а что-то другое.
Странно и то, что и Андрей столько не писал, как перед смертью, просто с жадностью какой-то, как никогда раньше. Он тоже был поздним.
У нас всё ужасно. Да и такой долгой и страшной зимы я не помню никогда.
Ваша Таня»

А потом через некоторое время:

«Я даже не могу сказать, что я любила Андрея. Он был всё равно, что я сама, мои глаза, руки, ноги и казалось, что мы так будем вечно.»

Всё-таки как мы жили раньше, до электронной почты? Я набрала в почтовом поиске Танин адрес, и выскочила вся наша переписка. Чего там только нет... И фотографии... «Дорогая Лена, я решила познакомить вас со своей семьей.». И среди других есть фотка, которая называется «потомки» – там внучка с правнучкой...

В мае 14-го, после «Крымнаша» пришло письмо, видимо, после того, как я, замотавшись, долго не писала:

«Дорогая Лена,
почему вы перестали мне писать?
Легко догадаться, что я думаю то же, что и вы.
Ваша Таня»

А до того она советовалась со мной, с Бегемотом, со своей парижской соавторицей, наверно, со всеми друзьями – переезжать ли ей в Москве ближе к дочке, которая её сильно уговаривала. Выписала по пунктам все «за» и все «против». Ей совсем не хотелось уезжать из своего дома.

«Мне кажется, уехать – бросить Андрея. В этой квартире мы вместе.»
Для меня совершенно так же – в нашем общем с Васькой доме мы вместе, конечно. Пространство приняло форму нашей жизни. Пыльные книги, филодендрон на полстены, изгрызенные всеми собаками стулья.

Мы с Таней не писали друг другу длинных писем – так, записки, и сейчас я удивляюсь – оказывается, этих записок много, оказывается, они о самом разном...

Вот она рассказывает про то, что читает старые дневники Андрея, по его просьбе, и про то, как встретилась с девочкой, в которую он когда-то в юности был влюблён. Девочке – 80.

Вот спрашивает меня про Пруста. Таня, конечно же, свою книжку о Прусте написала из-за Андрея, из-за его книжки.

«Меня осенила мысль, что весь центр романа Пруста – это то, чего не было, видения больного буржуазного юноши. Да! ОН жил в Комбре, были родители, бабушка. По-соседству были аристократы. И моя мысль (как в современных американских фильмах) многое объясняет : и даму в розовом – Одетту, которая оказывается любовницей двоюродного дедушки, а потом он, ребенок, играет с его ровесницей Жильбертой. Объясняет и то, как он попал в эти круги. И другое. "Обретенное время", Бал масок был когда? Я спросила Кушнера. Он думает, что 1919 -1920 гг. И я думаю, что ДОЛЖНО быть так. Но они глубокие безобразные старики, и он тоже. Жильберту он принимает за постаревшую мать Одетту. Значит, это 50-60-е годы. Но так не могло быть. И что по-настоящему значит: PERDU / RETROUVE?»

Писала про то, что начала книжку про междометия, и что хочет с Борькой про это поговорить. Вообще лингвистические свои статьи и книжки она ему посылала, а не мне.

Раньше люди писали друг другу бумажные письма, и никак они не меньше значили – но вот думаю, вглядываясь в буковки на экране, – именно потому, что электронные писать легче, что они короче, что они по сути записки – они одновременно и отпечатки мгновенного, приходящего в голову, и продуманного, но не отделанного старательно, не отредактированного... Не следы жизни – попросту длящаяся живая жизнь...

А вот письма – когда все ещё живы. Заявки на издания в «Лит. Памятниках» – на Киплинга, на Фроста, на Дилана Томаса... На Сильвию Плат мы явно писали заявку ещё до электронной почты.

Васькина записка:

«Дорогие А.Д. и Т.М. ! посылаю небольшую статью Эдгара По "Философия композиции". Поразительно интересно, (и не только в применении к Эдгару! прочтите! Чтобы не забыть потом, то посылаю её сразу после разговора с А.Д. на эту тему.
По-английски скачать из гугла мне не удалось, а сканировать из книги, это потом долго приводить в порядок текст... поэтому извините, что посылаю статью в русском переводе. (В подлиннике это " The phiilosohyie of compositions" и есть в любом издании Э.По, где включены его эссе.»

И как всегда, Васька не может на иностранном языке слово без нескольких ошибок написать. Да и по-русски вечные очипятки. Ещё и от того, что плохо видел...

А вот в его письме стих.

ПАРЦИФАЛЬ

А.Д. Михайлову

Меня послал фон Эшенбах
Предмет неведомый искать,
Да бесконечно на плечах
Кастрюлю ржавую таскать!

Я находил, бросал — не жаль:
Ведь это всё был не Грааль…

Но Что он есть? На вид каков?
Всё в мире отвечало мне
Апофатическое «Не…»
Поди, спроси у берегов,
У замков, или деревень,
Но им ответить, видно, лень.
А тот, кто в путь меня погнал
Сам, видно, ничего не знал…

Но кто же – я ? Опять ответ
«не, не, не, не…» — иного нет:
Я не Гавейн, не Ланцелот,
И, уж понятно, не Артур,
И мне не нужен Камелот
И стайки тех дворцовых дур,

Но мне, увы, невнятна цель…
Я видел города в горах,
Верблюдов в солнечных степях
И троллей в северных лесах,
Я видел гору Сен-Мишель…

Лечу «туда, не вем куда»
Найти бы «то не знаю что»…
Я должен странствовать всегда…
Седлом набил я место то,
Проехал тысячи страниц…
И что нашел я? Пенье птиц?
Ну, жаворонок над травой,
Да свет небес над головой…

И вновь скачу, неутомим…
Холм за холмом… А что за ним?
Сэр, ну куда Вас понесло?
Пусть я до дыр протёр седло,
Я понял, что такое даль:
Она сама и есть Грааль!

Поздравления с Новым годом, фотографии... Наши радостные вопли, когда вышла наконец Сильвия Плат, и мы книжку тёмно-зелёную жабью, обычную литпамятниковскую получили.
«и все записки, и все цветы, которых хранить невмочь...»
Нет уж – хранить вечно! Вечно хранить!
...
В девяностые А.Д. и Т.М. приезжали в Париж чаще порознь – естественно, командировки их по времени, как правило, не совпадали. Мне кажется, что как раз через пару месяцев после знакомства с А.Д., Таня (тогда Татьяна Михайловна) позвонила, и мы с Васькой за ней заехали в гостиницу, и к нам повезли.

Тогда Таня красилась ещё – была не седой, а ярко-черноволосой.

С самого начала мы общались непринуждённо – весело как-то и разнообразно. Сразу же оказались своими.

Таня очень живо и насмешливо рассказывала – умела подавать всякие случаи из жизни так, что они совершенно оказывались зримыми.

Она имела обыкновение разговаривать с людьми в московских троллейбусах. И потом эти разговоры чудесно пересказывала.

Была у них собака, маленькая беспородная, очень любимая. И какая-то соседка по дому её обозвала кабысдохом. Таня в лифте обратилась к этой женщине с вопросом: «Не объясните ли вы мне, что именно сделало вам это невинное небольшое существо?». С непередаваемой интонацией.

Они очень тосковали после её смерти, всё думали, можно ли им взять собаку, справятся ли – они уже сильно болели…

А. Д. много рассказывал про их старую дачу – родовое поместье, гнездо. Они уезжали туда весной. И жили до осени. Гости вечно наезжали.

В середине девяностых в их дачном кооперативе поселился водочный король Брынцалов, который к тому же в политику метил. И из экономии он не платил то ли за телефон, то ли за воду, да так, что на всём посёлке повисли долги, и то ли телефон, то ли воду им отключили за неуплату.

Однажды Брынцаловская дама в отсутствии Брынцалова повела Таню на экскурсию по дворцу и угодьям. Мне не пересказать её восхитительного повествования о люстрах, золотых рамах и унитазах из драгметаллов. У меня ещё и подробности не держатся в голове.

В 95-ом – 96-ом алжирские исламистские террористы перенесли свои разборки с алжирским военным правительством в Париж, чтоб шума было больше, и у нас было несколько взрывов. Один из самых страшных – на дешёвом рынке в районе, заселённом в огромной степени северо-африканцами, – выходцев из Северной Африки они явно хотели не только устрашить, но и прицельно наказать. Один раз взрывчатка была в урне, поэтому у нас с тех пор вместо урн прозрачные полиэтиленовые пакеты. В 96-ом в Париже был взрыв в метро Port Royal. Михайлов в тот день ехал к нам в гости и оказался неподалёку от метро вскоре после взрыва – мимо него промчалось стадо полицейских машин с сиренами... Не помню уж, где мы его в тот день встречали, как он доехал...

Как-то уже в двухтысячных Таня приехала одновременно с Андреем Дмитричем. И в тот день, когда они были у нас, в Москве происходил какой-то важный футбол. Андрей кому-то от нас звонил, чтоб узнать результаты. Ваське, когда он начинал, а это с ним бывало, громко выражать своё полнейшее отвращение к футболу и особенно к болельщикам, и цитировать старика Хоттабыча, который всем выдал по мячику, я всегда перечисляла людей из «наших», которые «футбольные», сама удивляясь, сколько их: и Колька, и Альбир, и Михайлов...

У меня с детства была способность кувыркать ударения в незнакомых словах. Когда я впервые увидела дикое слово «воцерковиться» я произнесла его как воцеркОвиться. Васька удивительное слово знал и меня поправил. А как-то раз я процитировала Андрею Дмитричу прочитанное в интернете – в начале двухтысячных бродило по сети очень много разных игр, шуток, по-моему, на заре интернета более весёлых, чем теперешние. Был стих про Георгия и змея с чудесной строчкой: «вынимает копие, колет змея в жопие». Я, справедливый поборник буквы ё, в её отсутствие, конечно, поставила ударение на первом слоге и прочитала е как е.
А. Д. тут же радостно меня поправил: «вынимает копиё, колет змея в жопиё».

Как-то раз А. Д. приехал в Париж с внучкой, когда она ещё школьницей была, и с ней к нам пришёл. Пару раз приводил к нам своих аспиранток из ИМЛИ, приезжавших по научным приглашениям в Париж.

Последняя книжка, которую я от Тани получила, – сборник литературоведческих статей «Обретённое время», посвящённый памяти Михайлова. Статей я не читала пока, а Танины совершенно живые о нём – о них обоих воспоминания, проглотила с огромным удовольствием. Есть там какие-то истории, которые я уже знала – А.Д. рассказывал, – например, про то, как он попал под автобус, торопясь на свидание с девушкой. И как в больнице он окончательно решил уйти на филфак из МАИ, куда пошёл после школы по следам отца – авиаконструктора.

Таня восклицает: «Были ли у Андрея недостатки?» И сама себе отвечает со своей такой мне на книжной странице слышной иронической интонацией: «Конечно, были!» А заканчивает не слишком длинный перечень недостатков тем, что Андрею всегда хотелось, чтоб аспирантки были хорошенькими.

И я сразу вспомнила, как весело Михайлов распускал хвост перед базельской Ленкой. Мы, конечно, были уже не очень молоденькие и не аспирантки, но сорока нам ещё, пожалуй, не исполнилось – только лишь 38-39. Ленка приехала к нам на викенд, когда Михайлов был в Париже. Мы с ней отправились в субботу с утра гулять, а А.Д. приехал к Ваське, и пока мы болтались по городу, они с удовольствием сидели дома и выпивали. Так что когда мы вернулись, были они весьма хороши и очень веселы. Михайлов залихватски заламывал галстук и всячески красовался, заодно упоминая, что у него совершенно королевский номер в гостинице, и всех нас широким жестом туда приглашал. Мы фыркали и вовсю несли радостную чушь.

Как-то раз Т. М., в каких-то похожих обстоятельствах, когда Андрей распушал хвост и развлекал публику, задумчиво мне сказала: «Знаете, Лена, одна моя знакомая говорила, что помимо прочих дел, всю жизнь она пишет одну монографию, и называется эта монография «муж»».

Когда Васька разражался очередной антигалстучной речью, а такие речи входили в его амплуа, я ему всегда напоминала о двух любимых галстучных людях – о Жорке Бене и о Михайлове.

Однажды мы повезли Т.М. в Багатель – парк в Булонском лесу, где таблички с названиями на деревьях, где первые крокусы в конце зимы, где бродят, распуская хвосты, павлины, и не слишком заметны скромные павы, где карпищи сверкают под водой золотыми боками. А потом, по дороге к нам, заехали в обсерваторию – и над нами с курлыканьем пролетели клином журавли...
...
Андрей Дмитрич мне много раз говорил, ещё когда живы были родители, – не забудьте их обо всём расспросить, вот я недорасспросил, а теперь локти кусаю...

Недо – и всегда одно сплошное недо...

100_0050