(no subject)

[mbla]

Август – море – холмы – Дилан Томас.

Нам осталось разобраться с двадцатью двумя стихотворениями – из девяноста восьми, которые он написал.

Только ведь – пенки сняты.

Справедливо _dp_ сказал вчера – вытаскивание изюма из булки имело место – правда, изюма я не люблю.

Сначала я выбрала те, что сразу понравились и были, ну, в общих чертах, понятны.

Потом пошли – не очень нравящиеся, но понятные.

Потом – очень нравящиеся, но непонятные.

И что же теперь осталось?

В августе было так – на большом столе в саду три компа – за одним bgmt курс по линейной алгебре готовит, за другим статью по физике Каплуновский пишет, за третьим tarzanissimo – а я на удобном таком лежалище неподалёку – ногами кверху – чего-то бормочу – пересказывать пытаюсь – а слов нет – бессловесный Томас поэт – картины в голове мелькают – разноцветные – а вместо слов мычание. Периодически bgmt с Каплуновским отвлекаются – смотрят в оцепенении на меня и валятся под стол от хохота. Я обиженно протягиваю английский текст – немая сцена.

tarzanissimo злится и говорит, что он такое из этого стиха сделает, такое, что каждый увидит, что бред собачий. И вообще, к чёрту вечные эвфемизмы – хватит с него лона и могилы – пусть уж будет просто пизда.

Потом я читаю комментатора – а там – «к сожалению для читателя, в этом стихотворении совершенно непонятен синтаксис – где тут глагол, где существительное – а кто ж его знает». Может, одно имеется в виду, а может, и совсем другое.

И дальше очередная порция фрейдизма, а без него и вовсе никак.

Я, впрочем, поняла, почему фрейдизм идеально ложится в истолкование Томаса. Всё очень просто. Томас писал, имея в виду фрейдистское прочтение – так задавал темы – ну, а дальше отталкивался – и вперёд, картина за картиной, слово за слово – цепляются и торопятся.

Потом я читала вслух по-английски – и тут уж не до смеха – даже в моём достаточно невнятном чтении.

И возникал этот внесловесный смысл.

И у тарзаниссимо получался русский стих – настоящий...


Вчера вечером, когда мы взялись за очередной стих, я вот что подумала.

Томас, который сочинил себя, который настаивал на жизни в образе богемного поэта, который добровольно ограничил круг своих тем, вечно повторял tomb-womb – великий, никаких сомнений не возникает – великий – какой же несусветный нутряной талант был ему даден.

Эта невнятица, зримая и мощная, к концу его короткой жизни вдруг ставшая внятной.

«Time held me green and dying
Though I sang in my chains like the sea.»