![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Jun. 6th, 2008
![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif){kind=small}
sava75
Тема с вариациями
Jun. 6th, 2008 11:53 amНа пересадке с одного автобуса на другой пробегаю мимо клумбы с лавандой, отрываю цветочек, растираю между пальцев, подношу к носу, вдыхаю.
Мимо проходит огромный мужик в сандалиях на босу ногу – с маленькой девочкой и пушисто-золотистым щенком голдена – в удачные утра мы со щенком успеваем ткнуться нос в нос.
Когда я выскакиваю из автобуса, на кафешном столике кофейная неостывшая чашка – только что ушёл, почти ещё тут...
Знакомый старичок идёт навстречу с белой собачкой.
Элегантный человек в рубашке с расстёгнутым воротником и мятых штанах с багетом подмышкой, газетой в руках и овчаркой на поводке. Двое польских рабочих ремонтируют дом, розы тянутся вверх к ведёрку с краской, висящему на стене возле балкона.
За калиткой тычусь мордой в здоровенный банановый лист – если ночью был дождь, то и дополнительное умыванье.
...
Вечером мулатистого вида молодой человек в кольцах на пальцах, с косичками до плеч, лентами в косичках, амулетами на шее – по мобильнику, развалившись на скамейке: «Я скоро на Мадагаскар. Поехали! Да всегда там можно чего-то придумать на пару месяцев, меня звали бунгало строить для детского лагеря, а потом и побродить можно.» Проезжает машина, он зажимает ухо, уговаривает, закидывает по дуге в урну пивную банку. Автобус подходит.
Незнакомая тётенька у самого дома с двумя маленькми собачками – глаза стариковские белесые – одна из собачек на меня наталкивается, тётенька извиняется – «этой 14 лет, а той 13. А дома у меня молоденькая кошка. Им же недолго осталось. Ну, 2 года, ну три...» «Вы сразу взяли опять собаку? Я кошку завела, когда они стареть стали...»
И ночью ещё не во сне и уже не в бодрствовании – городок у моря, в бухте, явно бретонский, кафе на набережной; на закате, на холме – внизу колокольни, оливковые деревья – Тоскана?; прогулка по пустому залитому солнцем городу (Рим?) – уже много лет пытаюсь понять, что это за вечно возникающие миражи, а может быть, я что-то забыла? Июньское холодное почему-то солнце, сирень, усть-нарвская улица – я иду и обдираю кору с веточки, которая всё острей пахнет обнажающейся зеленью.
Мимо проходит огромный мужик в сандалиях на босу ногу – с маленькой девочкой и пушисто-золотистым щенком голдена – в удачные утра мы со щенком успеваем ткнуться нос в нос.
Когда я выскакиваю из автобуса, на кафешном столике кофейная неостывшая чашка – только что ушёл, почти ещё тут...
Знакомый старичок идёт навстречу с белой собачкой.
Элегантный человек в рубашке с расстёгнутым воротником и мятых штанах с багетом подмышкой, газетой в руках и овчаркой на поводке. Двое польских рабочих ремонтируют дом, розы тянутся вверх к ведёрку с краской, висящему на стене возле балкона.
За калиткой тычусь мордой в здоровенный банановый лист – если ночью был дождь, то и дополнительное умыванье.
...
Вечером мулатистого вида молодой человек в кольцах на пальцах, с косичками до плеч, лентами в косичках, амулетами на шее – по мобильнику, развалившись на скамейке: «Я скоро на Мадагаскар. Поехали! Да всегда там можно чего-то придумать на пару месяцев, меня звали бунгало строить для детского лагеря, а потом и побродить можно.» Проезжает машина, он зажимает ухо, уговаривает, закидывает по дуге в урну пивную банку. Автобус подходит.
Незнакомая тётенька у самого дома с двумя маленькми собачками – глаза стариковские белесые – одна из собачек на меня наталкивается, тётенька извиняется – «этой 14 лет, а той 13. А дома у меня молоденькая кошка. Им же недолго осталось. Ну, 2 года, ну три...» «Вы сразу взяли опять собаку? Я кошку завела, когда они стареть стали...»
И ночью ещё не во сне и уже не в бодрствовании – городок у моря, в бухте, явно бретонский, кафе на набережной; на закате, на холме – внизу колокольни, оливковые деревья – Тоскана?; прогулка по пустому залитому солнцем городу (Рим?) – уже много лет пытаюсь понять, что это за вечно возникающие миражи, а может быть, я что-то забыла? Июньское холодное почему-то солнце, сирень, усть-нарвская улица – я иду и обдираю кору с веточки, которая всё острей пахнет обнажающейся зеленью.
Тема с вариациями
Jun. 6th, 2008 11:53 amНа пересадке с одного автобуса на другой пробегаю мимо клумбы с лавандой, отрываю цветочек, растираю между пальцев, подношу к носу, вдыхаю.
Мимо проходит огромный мужик в сандалиях на босу ногу – с маленькой девочкой и пушисто-золотистым щенком голдена – в удачные утра мы со щенком успеваем ткнуться нос в нос.
Когда я выскакиваю из автобуса, на кафешном столике кофейная неостывшая чашка – только что ушёл, почти ещё тут...
Знакомый старичок идёт навстречу с белой собачкой.
Элегантный человек в рубашке с расстёгнутым воротником и мятых штанах с багетом подмышкой, газетой в руках и овчаркой на поводке. Двое польских рабочих ремонтируют дом, розы тянутся вверх к ведёрку с краской, висящему на стене возле балкона.
За калиткой тычусь мордой в здоровенный банановый лист – если ночью был дождь, то и дополнительное умыванье.
...
Вечером мулатистого вида молодой человек в кольцах на пальцах, с косичками до плеч, лентами в косичках, амулетами на шее – по мобильнику, развалившись на скамейке: «Я скоро на Мадагаскар. Поехали! Да всегда там можно чего-то придумать на пару месяцев, меня звали бунгало строить для детского лагеря, а потом и побродить можно.» Проезжает машина, он зажимает ухо, уговаривает, закидывает по дуге в урну пивную банку. Автобус подходит.
Незнакомая тётенька у самого дома с двумя маленькми собачками – глаза стариковские белесые – одна из собачек на меня наталкивается, тётенька извиняется – «этой 14 лет, а той 13. А дома у меня молоденькая кошка. Им же недолго осталось. Ну, 2 года, ну три...» «Вы сразу взяли опять собаку? Я кошку завела, когда они стареть стали...»
И ночью ещё не во сне и уже не в бодрствовании – городок у моря, в бухте, явно бретонский, кафе на набережной; на закате, на холме – внизу колокольни, оливковые деревья – Тоскана?; прогулка по пустому залитому солнцем городу (Рим?) – уже много лет пытаюсь понять, что это за вечно возникающие миражи, а может быть, я что-то забыла? Июньское холодное почему-то солнце, сирень, усть-нарвская улица – я иду и обдираю кору с веточки, которая всё острей пахнет обнажающейся зеленью.
Мимо проходит огромный мужик в сандалиях на босу ногу – с маленькой девочкой и пушисто-золотистым щенком голдена – в удачные утра мы со щенком успеваем ткнуться нос в нос.
Когда я выскакиваю из автобуса, на кафешном столике кофейная неостывшая чашка – только что ушёл, почти ещё тут...
Знакомый старичок идёт навстречу с белой собачкой.
Элегантный человек в рубашке с расстёгнутым воротником и мятых штанах с багетом подмышкой, газетой в руках и овчаркой на поводке. Двое польских рабочих ремонтируют дом, розы тянутся вверх к ведёрку с краской, висящему на стене возле балкона.
За калиткой тычусь мордой в здоровенный банановый лист – если ночью был дождь, то и дополнительное умыванье.
...
Вечером мулатистого вида молодой человек в кольцах на пальцах, с косичками до плеч, лентами в косичках, амулетами на шее – по мобильнику, развалившись на скамейке: «Я скоро на Мадагаскар. Поехали! Да всегда там можно чего-то придумать на пару месяцев, меня звали бунгало строить для детского лагеря, а потом и побродить можно.» Проезжает машина, он зажимает ухо, уговаривает, закидывает по дуге в урну пивную банку. Автобус подходит.
Незнакомая тётенька у самого дома с двумя маленькми собачками – глаза стариковские белесые – одна из собачек на меня наталкивается, тётенька извиняется – «этой 14 лет, а той 13. А дома у меня молоденькая кошка. Им же недолго осталось. Ну, 2 года, ну три...» «Вы сразу взяли опять собаку? Я кошку завела, когда они стареть стали...»
И ночью ещё не во сне и уже не в бодрствовании – городок у моря, в бухте, явно бретонский, кафе на набережной; на закате, на холме – внизу колокольни, оливковые деревья – Тоскана?; прогулка по пустому залитому солнцем городу (Рим?) – уже много лет пытаюсь понять, что это за вечно возникающие миражи, а может быть, я что-то забыла? Июньское холодное почему-то солнце, сирень, усть-нарвская улица – я иду и обдираю кору с веточки, которая всё острей пахнет обнажающейся зеленью.
Мало того, что я никогда не читала Вирджинию Вулф, я и Браунинга почти не знаю, что-то смутное в голове возникает, общеромантическое. А уж про то, что у Браунинга была жена – поэтесса Элизабет Баррет – даже и не слышала.
Так что тем более не знала, что у неё была собака – спаниэль Флаш. А Вирджиния Вулф написала биографию Флаша, пользуясь документальным материалом – двумя стихотворениями, ему посвящёнными и упоминаниями о нём в письмах.
Сначала я читала эту биографию без особого удовольствия – викторианская Англия, пуфики, бюстики, духота переполненных матерчато-мягким жилищ. И Флаш, детство которого прошло на ферме, в беготне по лесам-лугам, прикованный к кушетке вечно больной хозяйки.
А ещё и все эти жуткие лондонские того времени запахи – жирной баранины, несвежего воздуха.
И диккенсовские трущобы, где живут страшные уродливые бесовские создания – похитители чего-плохо-лежит, а заодно и благородных собак, оказавшихся случайно без поводка на улице, – с тем, чтоб потом выкуп просить.
И похищенный Флаш в страшной комнате, где вповалку спят, ругаются, и тухлая вода, и жажда, и голод.
И мисс Баррет, отправившаяся в этот мир со своей респектабельной улицы – вызволять Флаша.
....
Постепенно я втянулась, вовлеклась, и когда над плачущей от тоски и одиночества Элизабет склонилась ушастая золотистая морда, и она решила, что Флаш – это Пан, я читала уже с полной отдачей.
А потом возник Браунинг, и Элизабет вместе с Флашем и служанкой Вильсон убежали с ним в Италию, и началась совсем другая жизнь...
Флоренция летом – тень от статуи... От протянутой каменной руки.
Флаш, знающий каждую улицу, укрывающийся от солнца под рыночными пёстрыми навесами, любимый торговками, счастливый. И этот переход от затянутой скрипящей корсетами, упрятанной в кэбы под дождём Англии в пронизанную солнцем летучую Италию.
Скажи мне, кто твоя собака, и я скажу, кто ты? Жизнь собаки – жизнь души.
В предисловии к «Флашу» я прочитала, что у Вирджинии Вулф была спаниэлиха Пинка. И приводится отрывок из её дневника (не Пинки, а Вирджинии) «she is an angel of light. Leonard says seriously she makes him believe in God… and this after she has wetted his floor 8 times in one day ».
Только не бывает историй про собак со счастливым концом. Но и про людей не бывает.
Так что тем более не знала, что у неё была собака – спаниэль Флаш. А Вирджиния Вулф написала биографию Флаша, пользуясь документальным материалом – двумя стихотворениями, ему посвящёнными и упоминаниями о нём в письмах.
Сначала я читала эту биографию без особого удовольствия – викторианская Англия, пуфики, бюстики, духота переполненных матерчато-мягким жилищ. И Флаш, детство которого прошло на ферме, в беготне по лесам-лугам, прикованный к кушетке вечно больной хозяйки.
А ещё и все эти жуткие лондонские того времени запахи – жирной баранины, несвежего воздуха.
И диккенсовские трущобы, где живут страшные уродливые бесовские создания – похитители чего-плохо-лежит, а заодно и благородных собак, оказавшихся случайно без поводка на улице, – с тем, чтоб потом выкуп просить.
И похищенный Флаш в страшной комнате, где вповалку спят, ругаются, и тухлая вода, и жажда, и голод.
И мисс Баррет, отправившаяся в этот мир со своей респектабельной улицы – вызволять Флаша.
....
Постепенно я втянулась, вовлеклась, и когда над плачущей от тоски и одиночества Элизабет склонилась ушастая золотистая морда, и она решила, что Флаш – это Пан, я читала уже с полной отдачей.
А потом возник Браунинг, и Элизабет вместе с Флашем и служанкой Вильсон убежали с ним в Италию, и началась совсем другая жизнь...
Флоренция летом – тень от статуи... От протянутой каменной руки.
Флаш, знающий каждую улицу, укрывающийся от солнца под рыночными пёстрыми навесами, любимый торговками, счастливый. И этот переход от затянутой скрипящей корсетами, упрятанной в кэбы под дождём Англии в пронизанную солнцем летучую Италию.
Скажи мне, кто твоя собака, и я скажу, кто ты? Жизнь собаки – жизнь души.
В предисловии к «Флашу» я прочитала, что у Вирджинии Вулф была спаниэлиха Пинка. И приводится отрывок из её дневника (не Пинки, а Вирджинии) «she is an angel of light. Leonard says seriously she makes him believe in God… and this after she has wetted his floor 8 times in one day ».
Только не бывает историй про собак со счастливым концом. Но и про людей не бывает.
Мало того, что я никогда не читала Вирджинию Вулф, я и Браунинга почти не знаю, что-то смутное в голове возникает, общеромантическое. А уж про то, что у Браунинга была жена – поэтесса Элизабет Баррет – даже и не слышала.
Так что тем более не знала, что у неё была собака – спаниэль Флаш. А Вирджиния Вулф написала биографию Флаша, пользуясь документальным материалом – двумя стихотворениями, ему посвящёнными и упоминаниями о нём в письмах.
Сначала я читала эту биографию без особого удовольствия – викторианская Англия, пуфики, бюстики, духота переполненных матерчато-мягким жилищ. И Флаш, детство которого прошло на ферме, в беготне по лесам-лугам, прикованный к кушетке вечно больной хозяйки.
А ещё и все эти жуткие лондонские того времени запахи – жирной баранины, несвежего воздуха.
И диккенсовские трущобы, где живут страшные уродливые бесовские создания – похитители чего-плохо-лежит, а заодно и благородных собак, оказавшихся случайно без поводка на улице, – с тем, чтоб потом выкуп просить.
И похищенный Флаш в страшной комнате, где вповалку спят, ругаются, и тухлая вода, и жажда, и голод.
И мисс Баррет, отправившаяся в этот мир со своей респектабельной улицы – вызволять Флаша.
....
Постепенно я втянулась, вовлеклась, и когда над плачущей от тоски и одиночества Элизабет склонилась ушастая золотистая морда, и она решила, что Флаш – это Пан, я читала уже с полной отдачей.
А потом возник Браунинг, и Элизабет вместе с Флашем и служанкой Вильсон убежали с ним в Италию, и началась совсем другая жизнь...
Флоренция летом – тень от статуи... От протянутой каменной руки.
Флаш, знающий каждую улицу, укрывающийся от солнца под рыночными пёстрыми навесами, любимый торговками, счастливый. И этот переход от затянутой скрипящей корсетами, упрятанной в кэбы под дождём Англии в пронизанную солнцем летучую Италию.
Скажи мне, кто твоя собака, и я скажу, кто ты? Жизнь собаки – жизнь души.
В предисловии к «Флашу» я прочитала, что у Вирджинии Вулф была спаниэлиха Пинка. И приводится отрывок из её дневника (не Пинки, а Вирджинии) «she is an angel of light. Leonard says seriously she makes him believe in God… and this after she has wetted his floor 8 times in one day ».
Только не бывает историй про собак со счастливым концом. Но и про людей не бывает.
Так что тем более не знала, что у неё была собака – спаниэль Флаш. А Вирджиния Вулф написала биографию Флаша, пользуясь документальным материалом – двумя стихотворениями, ему посвящёнными и упоминаниями о нём в письмах.
Сначала я читала эту биографию без особого удовольствия – викторианская Англия, пуфики, бюстики, духота переполненных матерчато-мягким жилищ. И Флаш, детство которого прошло на ферме, в беготне по лесам-лугам, прикованный к кушетке вечно больной хозяйки.
А ещё и все эти жуткие лондонские того времени запахи – жирной баранины, несвежего воздуха.
И диккенсовские трущобы, где живут страшные уродливые бесовские создания – похитители чего-плохо-лежит, а заодно и благородных собак, оказавшихся случайно без поводка на улице, – с тем, чтоб потом выкуп просить.
И похищенный Флаш в страшной комнате, где вповалку спят, ругаются, и тухлая вода, и жажда, и голод.
И мисс Баррет, отправившаяся в этот мир со своей респектабельной улицы – вызволять Флаша.
....
Постепенно я втянулась, вовлеклась, и когда над плачущей от тоски и одиночества Элизабет склонилась ушастая золотистая морда, и она решила, что Флаш – это Пан, я читала уже с полной отдачей.
А потом возник Браунинг, и Элизабет вместе с Флашем и служанкой Вильсон убежали с ним в Италию, и началась совсем другая жизнь...
Флоренция летом – тень от статуи... От протянутой каменной руки.
Флаш, знающий каждую улицу, укрывающийся от солнца под рыночными пёстрыми навесами, любимый торговками, счастливый. И этот переход от затянутой скрипящей корсетами, упрятанной в кэбы под дождём Англии в пронизанную солнцем летучую Италию.
Скажи мне, кто твоя собака, и я скажу, кто ты? Жизнь собаки – жизнь души.
В предисловии к «Флашу» я прочитала, что у Вирджинии Вулф была спаниэлиха Пинка. И приводится отрывок из её дневника (не Пинки, а Вирджинии) «she is an angel of light. Leonard says seriously she makes him believe in God… and this after she has wetted his floor 8 times in one day ».
Только не бывает историй про собак со счастливым концом. Но и про людей не бывает.