(no subject)

От «Красного шара», который мы пересмотрели с месяц назад, в голове осталось несколько кадров.

На самом деле, что-то оставалось с детства, когда я его видела в первый раз – я очень хорошо помнила, как жизнерадостный воздушный шар залетает к мальчику в окошко.

Наверно, когда я видела фильм впервые, я была чуть старше этого мальчика, – ему лет восемь, а мне, может быть, было десять. И я всю жизнь очень любила шарики, отчасти из-за них в детстве любила ходить 1-го мая на демонстрацию (вот ведь родители-бедолаги смирно терпели это безобразие), – из-за шариков и раскидаев – предвестников йо-йо.

Кстати, а у Битова рассказ «Большой шар» не имеет ли к этому французскому мальчику отношения? У Битова девочка, у которой папа вернулся с войны, а мама погибла – и шарик, который ей достаётся, – не красный, а огромный и синий...

А за французским мальчиком, которому лет 8 в 56-ом, шарик ходит, как щенок, только по воздуху, – ну дык у Ролана Быкова в «Собаке Кляксе» маленький мальчик предлагает собаке полететь, чтоб осенью люди посмотрели в небо и сказали – «вот собаки летят».

Сейчас, пересматривая «Красный шар», я заметила то, на что тогда не обращалось никакого внимания – маленький мальчик самостоятельно ходит по городу и в автобусе ездит. В школу путь неблизкий, и никто его не провожает. Тогда-то это было в порядке вещей – я ездила в школу на сороковом трамвае с зелёными огоньками – с 11-ти лет.

И подумала я – как же мне дико повезло, что я родилась тогда – когда, звери, увы, уже не говорили, но дети ещё были самостоятельными.

Я была трусливым ребёнком, отвратительно трусливым, и расти я сейчас, небось, никто и не стал бы меня от трусости отучать...

А тогда выбора не было – и был папа, которого моя трусость раздражала – он мне, когда я училась во втором классе, и мне нравилась отличница Ритка Храмова, говорил, что к Ритке хорошо б подбавить Ваську (не помню его фамилии). Васька был отпетый хулиган, сын дворничихи, на уроках бездельничал, а на переменках носился по коридорам, свистел в два пальца (я так и не научилась свистеть) и не слушался взрослых.

Папа заставлял меня зажигать спички – как же это было страшно, когда спичечный огонь, казалось, схватит за пальцы и укусит. И ещё переходить улицу, а это уж просто был ужас-ужас, – переходить Малый проспект и самой идти в булочную. К счастью, по Малому не ходили трамваи, их я боялась больше всего. Когда мама опаздывала на четверть часа с работы, я залезала на подоконник и глядела во двор-колодец, и в голове крутились жуткие картины, –хоть не читала я в 8 лет Анны Карениной, крутились железные колёса, глядели тупые глаза – трамваи гнались за мамой.

На 6-ой линии, где мы жили, машин почти не встречалось, – там была школа, детский сад, ещё что-то такое, из-за чего движение было очень ограниченным, и в результате классиками мы расчерчивали мостовую... До сих пор люблю крепкие круглые довольно плоские банки... Тогда они, наверно, были из-под гуталина.

Мальчишки играли в ножички, а я боялась...

Не боялась плавать, не боялась леса, боялась городского – как Катя в щенячестве – как только мы с ней доходили до леса, она впадала в необузданную радость, но дойти было непросто – столько по дороге шумного лязгающего...

Таня вот почему-то не боится городского – сегодня утром, открыв рот, смотрела, как мусорная машина с грохотом опрокидывает баки в своё вонючее нутро...

Так или иначе, папа своего отчасти добился, – как тот мальчик Васька, я, конечно, не стала, но когда в пятый класс меня отдали в новенькую только открывшуюся французскую школу, я уже спокойно ездила по городу на страшных трамваях. А в 6-м классе приходилось волочь в школу Машку, которая медленно шевелила коротенькими ножками, и на меня страшно орала мама, увидев из окна, как я её безжалостно тащу по двору. Но это уже другая история.