![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
(no subject)
Jan. 31st, 2015 12:55 amПомещаю и у себя ютюб записей Окуджавы шестидесятых годов, который Бегемоту сварганил добрый человек
Jan. 31st, 2015
(no subject)
Jan. 31st, 2015 11:48 pmПредыдущее
Про скват, про Тиля, про Хвоста, про Оскара Рабина, про Валю Кропивницкую, про Гурова, про железную Машу, про Зайчика, про Володьку Жесткова, про Сапгира, про Киру Сапгир, про Мишу Глинку, про Рейна...
В начале девяностых мы иногда захаживали в русский скват.
Первый известный мне располагался улице Жюльет Додю возле площади Республики в здании старой фабрики. Скватам вечно приходится переезжать, их же иногда разгоняют, – владельцы земли, помещений, или попросту городские власти в один непрекрасный для скватчиков день говорят: «баста, валите, ребята, подобру-поздорову».
Ребята и валят, иногда после решения суда, иногда после того, как приходят поутру бульдозеры…
Тот первый скват, собственно, единственный, где мы относительно регулярно бывали, был, как мне кажется, приличней прочих – но конечно же, и там лилось рекой дешёвое, как Васька говорил, клошарское вино, конечно же, и там посторонний человек с интересом думал, а как тут вообще живут, в этом вечном пьяном празднике, ну и зачем окурки на пол кидать.
На самом деле, жили в сквате немногие, – чаще всего жили скватеры у себя в квартирах, а в сквате у них были мастерские – всё же этот способ богемного существования был больше всего свойственен художникам…
В питерской-московской жизни 70-х, когда непечатных поэтов и невыставляемых художников стали звать второй культурой, границы не было между ними. Но в Париже в девяностые художники преобладали – может, потому, что в праве на отъезд они приравнивались к евреям. Ходила история про художника Некрасова, матёрого сибиряка, который явился то ли прямо в Овир, то ли в доблестные органы, чтоб сообщить, что он еврей. Уж не знаю, был ли у него припасён израильский вызов, но в качестве еврея его с удовольствием выпустили – пинком под зад.
Встречались среди уехавших художников и люди отнюдь не богемные, вот Оскар Рабин например. Он жил под Монмартром на улице Северного Полюса, и на его тревожных картинах, которые после его отъезда в Париж стали куда ярче, куда радостней, куда живей, часто стали появляться слова « Pôle Nord » – в честь собственной улицы, – вместо прежней мёртвой селёдки на газете. Потом Рабин с женой Валей Кропивницкой, невероятно тихой милой женщиной, писавшей доброжелательных нежных зверей, с которыми всякий познакомиться захочет, переехали в квартиру-мастерскую возле Бобура, – её им город дал. Рабины в скватах, мне кажется, даже и не бывали.
А вот Хвост тесно связан со скватами. Жил он у себя дома, но во всех скватах были у него мастерские. Писал он какие-то невразумительные комбинации железяк. И, кажется, неплохо их продавал. Естественно, иногда он в сквате гитару тоже брал, – но всегда вокруг было слишком много выпивки, хэппенинга, иногда и отношения выясняли… Так что особой радости от того, чтоб в сквате его послушать, не было.
Ваське всегда становилось там скучно, мне было позабавней, но в целом не наша была это среда обитания.
Про скват возле площади Республики ходила легенда, что когда ребят стали с судом оттуда выселять, первое слушанье дела перенесли – народ так громко галдел по-русски, что у судьи заболела голова.
Один из любопытных людей, которые там тусовались, – Валентин Мария Тиль. Кажется, настоящая фамилия его Смирнов, а Тилем он назвался в честь Тиля Уленшпигеля.
Он примерно васькин ровесник, в СССР-е посидел в сумасшедшем доме после того, как на фестивале 57-го года познакомился с какими-то западными студентами и увидел репродукции Пикассо, которого тогда ещё советская власть в музеях не показывала. Тиль по его словам орал на всех углах, какой Пикассо великий, вот и угодил в дурдом. Гораздо позже, в семидесятые, он участвовал в феминистском подпольном журнале «Мария», говорил об этом – «ну, как я мог девчонок оставить» – единственный мужик в этом издании. Не помню, как именно советская власть наказала «девчонок», может, ссылкой, но кажется, все, включая Тиля, в конце концов оказались за границей.
Тиль занимался фотографией. И тогда мне страшно нравилось то, что он делает. Мы даже купили у него несколько фоток. Сейчас мне кажется, что фотошоп у фотографий в тилевом стиле выбил почву из-под ног. Он много работал с химикатами – рызмывал, менял цвет – делал всё то, что сейчас достигается компьютерной обработкой и считается скорей не очень хорошим тоном.
Химикаты не были надёжны, фотографии Тиля со временем менялись, и не всегда в предугаданную сторону. И всё равно мне кажется, что в отличие от формальных достижений при помощи фотошопа, у Тиля в фотках проявлялось нечто более трепетное – они имели отношение к живописи, к пластичности и изменчивости портретов – посмотреть отсюда, посмотреть оттуда…
Пару раз Тиль приезжал к нам в гости. Но общение было каким-то призрачным, как призрачным оно было и с Хвостом – всегда приветливым, редко совсем трезвым и каким-то чуть иллюзорным. Поздороваешься, обнимешься – в этом кругу всегда обнимались, – неловко подумаешь, о чём бы поговорить – подхватишь какую-нибудь беседу. Через некоторое время услышишь что-нибудь странное, то ли мистическое, то ли ещё какое, не будешь знать, что ответить, чтоб не обидеть, не задеть чувств, не вступить в какой-нибудь бессмысленный спор в параллельном пространстве…
Особенно тяжело давалось такое общение Ваське – он иногда злился, чаще впрочем, нет, только плечами пожимал и приговаривал потом – «ну, он же сумасшедший» – на самом деле, эти люди существовали в какой-то параллельной реальности, с которой можно по касательной соприкоснуться, но не более того.
Скажем, никакой возможности установить, говорит ли кто-то из них всерьёз, или выпендривается, у нас не было, правду говорит, или выдумывает, как герои носовского рассказа «фантазёры» – ну, и опять же общение в этом кругу было зыбким, ненадёжным – ты договаривался о чём-нибудь, хоть даже о месте и времени встречи, и никак не мог знать, будет ли договорённость исполнена, а если встреча состоится, на сколько минут или часов вторая сторона на неё опоздает. Васька относился к этой ненадёжности особенно нетерпимо и страшно любил хвастаться, что в жизни никогда и никуда не опаздывал. Я злилась на его нетерпимость, но в глубине души тоже не умела с этой зыбкостью и ненадёжностью дело иметь…
В результате, в последующих скватах мы почти не бывали, с людьми из богемного круга пересекались крайне редко, и как-то ушло всё это из поля зрения.
В сквате возле Республики мы познакомились со скульптором Юрой Гуровым. В Париж он прибыл, как он утверждал, в запечатанном грузовике вместе со своими работами – немалого роста у него были, кстати, работы. Ко всем он обращался «старик», что в начале девяностых удивляло – чай, не шестидесятые на дворе. Возвращаться в Россию Гуров не собирался, а деться-то куда? Он попросил Бегемота помочь ему в составлении прошения на отъезд в Австралию. Бегемот заполнил нужные бумаги, пожимая про себя плечами, – какая Австралия, нафиг им там скульптор Гуров, не знающий английского языка. Но удивительным образом Гурову дали разрешение на иммиграцию. На радостях он предложил Бегемоту в благодарность за труды взять какую-нибудь его работу. Выбрать было довольно просто – бОльшая часть гуровских скульптур не вмещалась под потолок обычного жилья...
Так у Бегемота появилась небольшая гипсовая девочка по имени Железная Маша. Маша стоит в гостиной, иногда на голову ей надевается элегантная соломенная шляпа, или попросту платочек.
Но Гуров не поехал в Австралию, неожиданно он получил предложение остаться во Франции в должности главного скульптора города Монтаржи.
Мы с Васькой нисколько не сомневались, что эту должность устроила ему Валька, у которой деревенский дом как раз неподалёку от Монтаржи, и она хорошо знакома там с людьми, которые могли помочь.
Валька в сквате бывала и очень дружила с актрисой Олей Абрего, у которой с Гуровым был роман.
Удивительно ж мир устроен – крючочки зацепляются друг за друга, ниточки тянутся, сплетаются...
Перед тем, как вступить в должность, Гуров поехал в Россию – и там погиб. Мы думали, что под Псковом он на машине влетел в столб, но вот только что в чьих-то воспоминаниях прочитала, что он выпрыгнул из автобуса и попал под машину...
...
Ещё была тогда в Париже некая ассоциация русских художников и писателей, а может, только художников, не помню, в которой председательствовал Вадик Нечаев.
У них было помещение в здании возле моста Мари, куда селят художников из разных стран, приглашённых в Париж на временные стипендии. Пару раз мы туда ездили на литературные вечера, и Васька там стихи читал. Потом перестали. Как-то это было абсурдно, неуместно.
У меня оба эти раза слились смешным образом в один, хотя однажды дело было под Рождество, у нас был Димка, и мы отправились туда втроём на машине, – тогда в Париже ещё можно было запарковаться. По дороге у нас опять! отлетела выхлопная труба, но мы бодро поехали дальше, оглашая воем окрестности. А второй раз дело было в июне.
Оба раза было полно народу, смешение жанров и стилей.
Кира Сапгир, первая жена Генриха, читала нудноватую прозу про монаха и блудницу, где главным героем был принадлежавший монаху «приндмет», – по мнению посещавшей его блудницы этот приндмет был очень невысокого качества. Даже и ничего произведение, но сугубо слишком длинное.
Васька читал какую-то лирику.
Естественно, пили клошарское вино, за которым бегали в магазин «Ed». Был такой дешёвый магазин в Париже, теперь, кажется, именно он заменился похожим по ценам магазином leader price. У художников его звали, естественно, Эдиком – «надо сбегать к Эдику за вином!»
...
( Read more... )
Про скват, про Тиля, про Хвоста, про Оскара Рабина, про Валю Кропивницкую, про Гурова, про железную Машу, про Зайчика, про Володьку Жесткова, про Сапгира, про Киру Сапгир, про Мишу Глинку, про Рейна...
В начале девяностых мы иногда захаживали в русский скват.
Первый известный мне располагался улице Жюльет Додю возле площади Республики в здании старой фабрики. Скватам вечно приходится переезжать, их же иногда разгоняют, – владельцы земли, помещений, или попросту городские власти в один непрекрасный для скватчиков день говорят: «баста, валите, ребята, подобру-поздорову».
Ребята и валят, иногда после решения суда, иногда после того, как приходят поутру бульдозеры…
Тот первый скват, собственно, единственный, где мы относительно регулярно бывали, был, как мне кажется, приличней прочих – но конечно же, и там лилось рекой дешёвое, как Васька говорил, клошарское вино, конечно же, и там посторонний человек с интересом думал, а как тут вообще живут, в этом вечном пьяном празднике, ну и зачем окурки на пол кидать.
На самом деле, жили в сквате немногие, – чаще всего жили скватеры у себя в квартирах, а в сквате у них были мастерские – всё же этот способ богемного существования был больше всего свойственен художникам…
В питерской-московской жизни 70-х, когда непечатных поэтов и невыставляемых художников стали звать второй культурой, границы не было между ними. Но в Париже в девяностые художники преобладали – может, потому, что в праве на отъезд они приравнивались к евреям. Ходила история про художника Некрасова, матёрого сибиряка, который явился то ли прямо в Овир, то ли в доблестные органы, чтоб сообщить, что он еврей. Уж не знаю, был ли у него припасён израильский вызов, но в качестве еврея его с удовольствием выпустили – пинком под зад.
Встречались среди уехавших художников и люди отнюдь не богемные, вот Оскар Рабин например. Он жил под Монмартром на улице Северного Полюса, и на его тревожных картинах, которые после его отъезда в Париж стали куда ярче, куда радостней, куда живей, часто стали появляться слова « Pôle Nord » – в честь собственной улицы, – вместо прежней мёртвой селёдки на газете. Потом Рабин с женой Валей Кропивницкой, невероятно тихой милой женщиной, писавшей доброжелательных нежных зверей, с которыми всякий познакомиться захочет, переехали в квартиру-мастерскую возле Бобура, – её им город дал. Рабины в скватах, мне кажется, даже и не бывали.
А вот Хвост тесно связан со скватами. Жил он у себя дома, но во всех скватах были у него мастерские. Писал он какие-то невразумительные комбинации железяк. И, кажется, неплохо их продавал. Естественно, иногда он в сквате гитару тоже брал, – но всегда вокруг было слишком много выпивки, хэппенинга, иногда и отношения выясняли… Так что особой радости от того, чтоб в сквате его послушать, не было.
Ваське всегда становилось там скучно, мне было позабавней, но в целом не наша была это среда обитания.
Про скват возле площади Республики ходила легенда, что когда ребят стали с судом оттуда выселять, первое слушанье дела перенесли – народ так громко галдел по-русски, что у судьи заболела голова.
Один из любопытных людей, которые там тусовались, – Валентин Мария Тиль. Кажется, настоящая фамилия его Смирнов, а Тилем он назвался в честь Тиля Уленшпигеля.
Он примерно васькин ровесник, в СССР-е посидел в сумасшедшем доме после того, как на фестивале 57-го года познакомился с какими-то западными студентами и увидел репродукции Пикассо, которого тогда ещё советская власть в музеях не показывала. Тиль по его словам орал на всех углах, какой Пикассо великий, вот и угодил в дурдом. Гораздо позже, в семидесятые, он участвовал в феминистском подпольном журнале «Мария», говорил об этом – «ну, как я мог девчонок оставить» – единственный мужик в этом издании. Не помню, как именно советская власть наказала «девчонок», может, ссылкой, но кажется, все, включая Тиля, в конце концов оказались за границей.
Тиль занимался фотографией. И тогда мне страшно нравилось то, что он делает. Мы даже купили у него несколько фоток. Сейчас мне кажется, что фотошоп у фотографий в тилевом стиле выбил почву из-под ног. Он много работал с химикатами – рызмывал, менял цвет – делал всё то, что сейчас достигается компьютерной обработкой и считается скорей не очень хорошим тоном.
Химикаты не были надёжны, фотографии Тиля со временем менялись, и не всегда в предугаданную сторону. И всё равно мне кажется, что в отличие от формальных достижений при помощи фотошопа, у Тиля в фотках проявлялось нечто более трепетное – они имели отношение к живописи, к пластичности и изменчивости портретов – посмотреть отсюда, посмотреть оттуда…
Пару раз Тиль приезжал к нам в гости. Но общение было каким-то призрачным, как призрачным оно было и с Хвостом – всегда приветливым, редко совсем трезвым и каким-то чуть иллюзорным. Поздороваешься, обнимешься – в этом кругу всегда обнимались, – неловко подумаешь, о чём бы поговорить – подхватишь какую-нибудь беседу. Через некоторое время услышишь что-нибудь странное, то ли мистическое, то ли ещё какое, не будешь знать, что ответить, чтоб не обидеть, не задеть чувств, не вступить в какой-нибудь бессмысленный спор в параллельном пространстве…
Особенно тяжело давалось такое общение Ваське – он иногда злился, чаще впрочем, нет, только плечами пожимал и приговаривал потом – «ну, он же сумасшедший» – на самом деле, эти люди существовали в какой-то параллельной реальности, с которой можно по касательной соприкоснуться, но не более того.
Скажем, никакой возможности установить, говорит ли кто-то из них всерьёз, или выпендривается, у нас не было, правду говорит, или выдумывает, как герои носовского рассказа «фантазёры» – ну, и опять же общение в этом кругу было зыбким, ненадёжным – ты договаривался о чём-нибудь, хоть даже о месте и времени встречи, и никак не мог знать, будет ли договорённость исполнена, а если встреча состоится, на сколько минут или часов вторая сторона на неё опоздает. Васька относился к этой ненадёжности особенно нетерпимо и страшно любил хвастаться, что в жизни никогда и никуда не опаздывал. Я злилась на его нетерпимость, но в глубине души тоже не умела с этой зыбкостью и ненадёжностью дело иметь…
В результате, в последующих скватах мы почти не бывали, с людьми из богемного круга пересекались крайне редко, и как-то ушло всё это из поля зрения.
В сквате возле Республики мы познакомились со скульптором Юрой Гуровым. В Париж он прибыл, как он утверждал, в запечатанном грузовике вместе со своими работами – немалого роста у него были, кстати, работы. Ко всем он обращался «старик», что в начале девяностых удивляло – чай, не шестидесятые на дворе. Возвращаться в Россию Гуров не собирался, а деться-то куда? Он попросил Бегемота помочь ему в составлении прошения на отъезд в Австралию. Бегемот заполнил нужные бумаги, пожимая про себя плечами, – какая Австралия, нафиг им там скульптор Гуров, не знающий английского языка. Но удивительным образом Гурову дали разрешение на иммиграцию. На радостях он предложил Бегемоту в благодарность за труды взять какую-нибудь его работу. Выбрать было довольно просто – бОльшая часть гуровских скульптур не вмещалась под потолок обычного жилья...
Так у Бегемота появилась небольшая гипсовая девочка по имени Железная Маша. Маша стоит в гостиной, иногда на голову ей надевается элегантная соломенная шляпа, или попросту платочек.
Но Гуров не поехал в Австралию, неожиданно он получил предложение остаться во Франции в должности главного скульптора города Монтаржи.
Мы с Васькой нисколько не сомневались, что эту должность устроила ему Валька, у которой деревенский дом как раз неподалёку от Монтаржи, и она хорошо знакома там с людьми, которые могли помочь.
Валька в сквате бывала и очень дружила с актрисой Олей Абрего, у которой с Гуровым был роман.
Удивительно ж мир устроен – крючочки зацепляются друг за друга, ниточки тянутся, сплетаются...
Перед тем, как вступить в должность, Гуров поехал в Россию – и там погиб. Мы думали, что под Псковом он на машине влетел в столб, но вот только что в чьих-то воспоминаниях прочитала, что он выпрыгнул из автобуса и попал под машину...
...
Ещё была тогда в Париже некая ассоциация русских художников и писателей, а может, только художников, не помню, в которой председательствовал Вадик Нечаев.
У них было помещение в здании возле моста Мари, куда селят художников из разных стран, приглашённых в Париж на временные стипендии. Пару раз мы туда ездили на литературные вечера, и Васька там стихи читал. Потом перестали. Как-то это было абсурдно, неуместно.
У меня оба эти раза слились смешным образом в один, хотя однажды дело было под Рождество, у нас был Димка, и мы отправились туда втроём на машине, – тогда в Париже ещё можно было запарковаться. По дороге у нас опять! отлетела выхлопная труба, но мы бодро поехали дальше, оглашая воем окрестности. А второй раз дело было в июне.
Оба раза было полно народу, смешение жанров и стилей.
Кира Сапгир, первая жена Генриха, читала нудноватую прозу про монаха и блудницу, где главным героем был принадлежавший монаху «приндмет», – по мнению посещавшей его блудницы этот приндмет был очень невысокого качества. Даже и ничего произведение, но сугубо слишком длинное.
Васька читал какую-то лирику.
Естественно, пили клошарское вино, за которым бегали в магазин «Ed». Был такой дешёвый магазин в Париже, теперь, кажется, именно он заменился похожим по ценам магазином leader price. У художников его звали, естественно, Эдиком – «надо сбегать к Эдику за вином!»
...
( Read more... )