Прошло пять лет...

Пусть будет вот эта вот - киношная - из щасливого июля 2008-го года... Катя тут очень хорошо вышла... А Васька - киногерой 60-х...





И пусть стих будет радостный того же года, из нашего августовского средиземноморского рая, и не только оттуда... И пусть он прогонит нынешние холода...

ТРИ ОДЫ ЮГУ

А далеко на севере, в Париже…
А. Пушкин, «Каменный гость»

1.
Сколько же можно так, братцы?
Холод мешает заняться
Самой весёлой судьбой!
А значит – вырваться надо
Из городского уклада:
В левом ряду автострады
Вой моя ласточка, вой!

Так из парижского бара,
С тёмных бульваров Писарро
В южную яркость базара
Были броски – как мазки:
Тёплая ночь обнимала
Мудрой вознёй карнавала –
А по дороге снимала
Свитер, штаны и носки…

Мягче воды и одежды
Гладящий плотный воздух,
А если луна разбудит
Спящих на крыше дома –
То кожу щекочут звёзды,
И уж не только рубашка,
Тут не нужна даже рифма,
Так всё пальцам знакомо!

Зиму утопим, подруга
Раблезианского юга,
Вечная замкнутость круга –
Тоже, заметь,– чепуха!
Есть лишь одно повторенье:
В жарком, возвратном движенье –
Пусть иногда – утомленье,
Но – ни беды, ни греха!

В соснах и волнах и лицах
Столько веселья хранится –
Что от дождливой страницы
Не остаётся ни строч...
Новым стихам отзовётся
Звёздное эхо колодца,
Ветром по коже начнётся
Новая южная ночь!

2.
Юг – это дальний и ближний
Праздник уличной жизни
Повсюду,– куда ни глянь:
Он дурака валяет,
Смеётся, но правду знает.
На улицу жизнь выставляет
Любая тьмутаракань:

На Привозе, меж луком и рыбой,
В кучах ругани и улыбок
Толчётся одесский люд.
Ростов в дурака играет,
Рядом на венском стуле
Пузатый арбуз восседает…
И семечки продают.

На улице венецианской
С улыбкой слегка хулиганской
Сидит стеклодув муранский –
Стеклянные птицы поют,

А между Марселем и Ниццей
Базаром глядят все страницы,
Горный лес над волной искрится –
Триумфатор в лавровом венке,
Всё – во власти всесильного Юга:
Хоть квадратуру круга
Решить, как это ни туго,
И выкинуть невдалеке!

Солнце – в воду, и сразу
Станет уютней глазу,
К чертям хоть строфу, хоть фразу
Право – не жаль ни строч...
И новым стихом отзовётся
Звёздное эхо колодца,
И ветром по коже начнётся
Звонкая южная ночь…

3.
Двадцать лет изловить труднее,
Чем двух тысяч лет ахинею,

Оглянись – и камни Помпеи
Крякнут и оживут,
Молний зигзаг железный
Молниеносно исчезнет,
Выключив рёв и гуд.

И в тихом расслышав Слово,
Вожмётся картина Брюллова,
В глуби самой себя:
Центр прогнётся из рамы,
Статуи встанут прямо,
И даже Гермес упрямый
Выпрямится, трубя…

Люди к домам вернутся,
Где цело каждое блюдце,
Каменные собаки
Подымут беспечный лай,
Сельской античной завалинкой –
Каменными скамьями,
Рассядутся с фигами зрители:
Играй, арфистка, играй!

Зиму утопим, подруга,
В волне средиземного юга,
Порочная замкнутость круга –
Она не жизнь – чепуха!
Только в возвратном движенье
Вечно влечёт повторенье:
Пусть иногда – утомленье,
Но – ни беды, ни греха!

(no subject)

Сегодня из окна я увидела, что в садике одного из примыкающих к кампусу домиков-пряников могнолия расцвела – прислонилась к тёплой стенке и цветёт.

Автобус утром шёл мимо магнолий в начинающих бутонах.

Серая и мокрая всё-таки-весна, и даже по цветенью скорей ранняя – уже на нарциссовых газоновых лугах выскочили тюльпаны.

На бульваре Сен-Жемен, как водится, орали чайки, и я, как всегда, судорожно шарила по карманам – раз уж мобильник мой чайками кричит. Но нет – это парижские чайки, такие же горожане и горожанки, как парижские бакланы, парижские попугаи...

По дороге через город домой мы присели с Галкой в кафе – выпили против обыкновения не спиртное – Галка – кофе, я – свежевыжатый лимонный сок, в который всё ж не выдержала и сыпанула ложку сахара. И я всё смотрела на пару за ближним столиком.

Женщина сидела к нам лицом – лет пятидесяти, наверно, хотя я в возрастах совсем не понимаю, а мужик – спиной – лысина, обрамлённая сединой, шарф. Потом я догадалась посмотреть на него в зеркало, увидела внимательное грустное лицо. Чёрт их знает, сколько им лет, но определённо между ними – лет двадцать. Сидели друг против друга, разговаривали, иногда тянулись друг к другу и слегка целовались. Пили красное вино.

Потом встали и ушли. Она оказалась очень высокой, сильно его выше.

Чужая жизнь, чужой пятничный вечер...

Сена всё ещё вздувшаяся, мощная после наводнений. Какая-то тётка шла по нижней набережной нам навстречу с двумя решительными шерстистыми таксами.

Вертелось в голове

«Сиди, прозаик, тих и нем.
Никто не встретился ни с кем.»

В 62-ом Кушнер это написал, в 26 лет.