И ещё Рим без ладу и складу, но зато с солнцем

***
Какой ты маленький, великий Рим –
Строка гекзаметра – и та длиннее,
Когда она сползает, буквы грея,
С Янникула. Постой, поговорим
Про Circo Massimo, и про Энея,
И как весталку увести в аллею,
Про то, что наслоения веков
Нас, любопытных, всё-таки жалея,
Оставили куски черновиков...

И можно, Форум обойдя с боков,
За два часа пешком пройти вдоль Тибра!
Мосты... Трава... Феллиньевские титры
Прикрыли трещины особняков...
Опять подвальчик. Что ж, скамейку вытри,
И выпьем–ка за выпитые литры,
За то, что вот пощажены судьбой...
Пей хоть за выкрутас колонны хитрый,
За пинии, за ангела с трубой,

За "Страшный суд" в Сикстинской... Но постой:
Кисть Микель-Анджело не зря жестока –
Ведь может быть и вправду чьё–то око
Следит за Римом, миром и тобой?..
Не веришь тут в существованье тьмы:
Тут лето разливается без срока...
А ведь когда-то в Петербурге мы
Молились, чтобы синее барокко
Преодолело ужасы зимы...

Но я люблю узоры на стекле.
Их витражист-мороз под утро ле...
И всё же далеко не всё он может –
Вот Рим зимы не примет никогда:
Уродлив стал бы Тибр под коркой льда,
Но как его представить без азалий?
Скорей – без цезарей! Да уж не им,
Фонтаны – шумом в зеркале – сказали,
Что Amor это – Roma, то есть Рим...
2003 г.











( Read more... )

Римское-подпарижское-всякое

Попугайчики мои, пташки не лесные. Птахи наливные. От подпарижских римским привет.

А уж не обидно ль от чёрных ворон серым привет передавать, право и не знаю.

Давно уже не летают попугайчики до середины Днепра, не редкие они птицы. Может, туканы летают, или страусы.
А теперь вот и от римских парижским передать привет не грех. Я пробегАла под платаном в уже упавшей тьме, и фонарь подсвечивал снизу рассевшихся на ветках попугаев, их, ей же богу, была сотня, или даже две. И они кричали – нет, не благим матом – благой мат – это тревожный крик, а их был – радостный – весенний крик попугаев. На соседнем платане сидел не пяток сорок, а, наверно, десяток – и они молчали, слушали попугаев, на концерт слетелись.

В феврале с Яникула видны снежные вершины Аппенин.
Трастевере, облезлое по самое не могу, – изрисованные, исчёрканные дома, отваливается штукатурка, на улицах столы, заваленные всякой фигнёй, которую продают какие-то азиатские люди. И туристы бесконечно телефонами щёлкают.

Приходится себе под нос повторять, – с одной стороны, – делиться надо, а не вспоминать восьмидесятые – до сувенирных киосков, до потребления путешествий, как тряпок, побрякушек и прочей фигни, ну, а с другой – паломники, грязнущие, во времена без душа, – похуже туристов были.

А потом раскрываешь дверь, заходишь в Санта-Марию, ту, что Трастеверская – сидишь и на мозаики глядишь. И на тебя с мозаик глядят – сколько уж веков.

Каждый кулик хвалит своё болото, а я двадцатый век, – модернистские возрождение. А уж травить, убивать – и в предыдущее Возрождение умели.

В сардинском ресторане русская официантка – из Черновиц. Естественно, Сашка её тут же разговорила, и узнала что её мама на праздник готовит какое-то тамошнее еврейское блюдо, – я вот и название уже забыла, – что-то вроде запеканки. И эту запеканку не успевают донести до стола, по дороге съедают. Сашка давным-давно хотела найти человека, который это блюдо готовит. И вот же – в ресторане возле вокзала Трастевере, на котором я не была с 79-го года, – как-то незачем мне были римские вокзалы, которые не Термини. А в 79-ом мы иногда ездили с Трастевере домой в Ладисполь – почему с Трастевере? Официантка Юля, совершенно русская, но в Черновцах у всех есть друзья евреи, и её мама готовит и эту запеканку, и фаршированную рыбу...

Юля сказала, что Черновицы – прекрасный город, только разваливается, штукатурка валится со стен...

Вечером между колонн у театра Марцела нам светила Венера, – мне было трудно в это поверить, всё казалось, что это фонарь на верхушке столба – чтоб самолёты в столб не впилились. А Венера – «над чёрным носом нашей субмарины взошла Венера странная звезда» – дальше ужас какой-то, но эти строчки где-там сидят с позднего детства – в ящике, где носы и хвосты, и строчки – и когда встряхиваешь этот ящик, вдруг то одно, то другое брякнет – вот и Симонов...

Сегодня пока мы ехали с Таней в лес Рамбуйе – мимо зелёных полей, мимо лошадок ещё в зимних попонах, мимо цветущих сияющих вишенных,– это, конечно, сливы – они первыми зацветают слепяще-бело – по радио нам рассказывали про Диогена. Оказывается, бочки изобрели галлы, а у греков бочек не было, так что жил Диоген в кувшине, а если покрасивше сказать – так в большой амфоре, почти как Абдурахман ибн Хоттаб – а я подумала, что по нынешним временам обозвали бы его социопатом...