(no subject)

В сентябре и холодно бывало, и по-всякому, – и вдруг – 22 градуса – в середине-то октября, небо такое размытое, голубое с белизной.

Свет острый, суженный, ударяет в лимонные тополиные листья, пробивает их насквозь.
И порхают жёлтые бабочки-лимонницы между стволов.

И погреться вылезли черепахи, расселись на корягах в балетных позах, выставив вбок когтистые морщинистые лапы – изваяниями, но если в воду кинуть прутик, исчезнет черепаха, будто не было.

И цапля на моих глазах кого-то заглотила, и на секунду шея у неё сделалась, как на картинке удав снаружи.

А на втором пруду другая цапля слегка растопырила крылья, будто сушила, будто решила поиграть в баклана.

И вода на пруду сияла, переливалась оттенками жёлтого и красного.

И когда вдруг на минуту налетал ветер, угрожающе шипели-шуршали-хлопали, падая, каштаны.

И никак было всерьёз не поверить, что вертятся красные паровозные колёса, и рельсы растворяются за спиной, и зарастают тёмным еловым лесом.

А казалось, – вот таким вот осенним днём – по дорожке, к лубяной избушке, к синему морю, к плеску воды в жестяном ведре – и всё оно будет-будет, и выйдет добрый волчок с серыми ушами, и скажет «садись на меня»…