(no subject)

В сегодняшнем утреннем декабрьском сне мы с Таней шли по твёрдому скользкому накатанному снегу вниз, к нашей станции. Зачем? Куда мы собрались? Да и нервно с собакой – я почти всё время катилась, как в детстве и не только, но тогда – по чёрным каткам на заснеженных тротуарах – а тут прямо по твёрдому блестящему снегу…

Со второго экрана, на котором я ещё не открыла никаких файлов, глядит на меня Катя – парадный портрет – язык полувысунут, шёрстка чуть дыбом, блестит нос – ньюф как он есть. А часы на стенке – не ходики – круглый циферблат с цифрами, с бегущей стрелкой, – почти неслышно отщёлкивают секунды, – только если ухо приблизить, понимаешь, что часы звучат – запыхавшимся стремительными шуршаньем.

«Который час, его спросили здесь,
А он ответил любопытным: вечность!»

(no subject)

Опять об Пушкина

Пару дней назад, в шесть с копейками утра, выдернутая будильником из тёплой постели, потому как занятия в восемь, спотыкаясь, натягивая сто одёжек и все без застёжек, как французы в двенадцатом году, – потому как на улице холод-хлад-+1 градус – и обещали нам, что арктический воздух безжалостно охватит нас железными объятьями – в ночной утренней тьме я бормотала «Мороз и солнце, день чудесный».

Ээээ, а когда же друг прелестный вставал с постели? А солнце русской поэзии когда?

Папа, проработавший после института несколько лет в Метрополитене, и иногда приходилось по ночам, рассказывал, как возвращаясь в ранне-утреннем трамвае, услышал тётку, которая на рынок картошку везла продавать. Она другой тётке про какого-то Ваньку говорила – что он как Женька Онегин – люди встают, а он спать ложится.

Это какой же день чудесный до одиннадцати утра? В десять – помню школу – ещё за окнами только тёмно-синелось… Правда, не в Петербурге день чудесный нашему всему явился, а в Тверской губернии, но как-то вряд ли уж такая большая разница...

А кстати, по какому они времени жили-то в девятнадцатом веке, по зимнему, аль по летнему?