(no subject)

Пытаясь хоть как-то отвлечься, мы каждый почти вечер слушаем музыку – а добрая Танька (tangirbassa) избавляет от проблемы выбора, всё время присылает ссылки на ютюбы – вчера вот хорошо темперированный клавир с Рихтером, очень давно я Рихтера не слушала, когда сама Баха ищу, всегда Гульда выбираю. А Рихтер совсем другой, наверно, менее структурообразующий, менее отлитый, будто чуть черновик ещё... И так здорово, не хуже...

А сегодня решили послушать как Смоктуновский читает Онегина. Это будет на несколько вечеров...

Интересно, Онегина ведь в восьмом классе проходили, в советской школе, и вроде, без купюр – удивительно. Как мы себе отступление про ножки представяли в наивном советском детстве?

В лесу мешаются ветреницы с гиацинтами, на тополе сорочьи гнёзда ещё видны через золотистую прозрачную пока что крону. А сегодня ранним вечером перед окнами кружились огромные снежинищи, таяли, не долетев до травы, уводили на первомайскую поляну с медуницами в чёрте какие годы, когда под Ленинградом каждое первое мая шёл снег.

И остро соскучилась по маме, и стали слушать её любимую шестую Чайковского с её любимым Мравинским.

И бормочу Васькино 2001-го года

С чем же рифмуется, тысячелетье?
И для чего оно было на свете?
Не так-то легко понять
По глухому гулу ещё не стихов,
а того, что должно ими стать.

Ведь даже сбитые с последнего ритма,
Даже потерявшие чувство меры,
Но только найдя хоть к чему-нибудь рифму,
Мы и живём после нашей эры!











( Read more... )