mbla: (Default)
Бабушка наша Бабаня любила лиловые астры. И день рожденья у неё был в августе. За астрами ездили в садоводство...

А гладиолоусов у нас в доме не любили, так что когда дурацкого первого сентября надо было, надев ещё не вонючее, ещё чистое, чуть менее мерзкое, чем в конце года, коричневое платье и белый передник, тащить в школу цветы, я шла с астрами. Но это не помешало мне продолжать их любить. Они не школьные, а Бабанины, мамины...

IMG_8567


«Возьмешь ноту – ля бемоль, лиловую, сиреневую – и слушай: это мой голос, это я с тобой разговариваю...»
mbla: (Default)

А вот в Австралии, в каком-то отдалённом районе, открыли чохом десять новых видов пау-ков.

Такую новость услышала я в последних известиях.

Перед моим мысленным взором предстал Арагог!

Специалистов по паукам в мире мало – даже кузен Бенедикт интересовался вовсе даже насекомыми (спасибо Карамзину за это дивное слово – in-sect – на-секомое), всего, оказывается, на важных всемирных паучьих конференциях бывает человек пятьсот – не больше.

Как же я когда-то пауков боялась. От мамы унаследовала ужас перед ними и нелюбовь к изюму.

Да, тут уж не генетика – чистое воспитание – когда мама на даче видела паука где-нибудь на стенке, и Бабаню голосом, полным ужаса, звала, и Бабаня брала швабру, забиралась на стул, или на кровать, и скидывала бедного паука – кстати, почему бедолага не приземлялся на кровать? Или у меня вытеснилось какое-нибудь такое приземление?

Но страшней всех были крестовики в дачных сортирах, – мы снимали разные дачи в разных местах – но всюду обязательно в сортире жил толстобрюхий крестовик. Ты писаешь в самом беспомощном положении, с ужасом думая, что хлипкие доски отделяют тебя от ужасной ямы (к счастью, Декамерон был ещё не читан!), а над тобой крестовик на хлипкой паутине, – и он же может на тебя упасть – и что тогда?

Воистину несколько раз в день ты оказывался между Сциллой и Харибдой...

И всё-таки даже мама не всех пауков боялась – были ещё весёлые косисены – сенокосцы – они бегали по траве на длиннющих ногах, и мне кажется, что именно длина их тощих ног в сравнении с их худенькими серенькими тельцами с ними примиряла.

Крестовиков не люблю по-прежнему... Но в отсутствии дачных сортиров почти с ними не встречаюсь.

А в Провиденсе у нас с Бегемотом под потолком проживал дружественный чёрный паучок по имени Пантелеймон.

Последний паучий ужас – это когда во Флориде мы с Джейком увидели огромного чёрного паука в нашей пустой спальне на полу, когда всё барахло было уже в коробках, и должны были приехать перевозчики на грузовике и забрать наше имущество на корабль, чтоб оно уплыло за нами в Европу...

Мы подумали, что это, наверно, чёрная вдова – ядовитый каракурт, но я совсем не помню, что мы с ним сделали...

Воодушевлённая специалистка по паукам радостно сказала, что наверняка есть ещё какие-нибудь места в джунглях Амазонки, куда нога человека не ступала, и где наверняка найдутся новые пауки неизвестные науке. Ну, а может, с Марса, откуда совместный франко-японский марсолёт должен будет через несколько лет доставить образцы грунта, он привезёт ещё и каких-нибудь марсианских пауков?

mbla: (Default)
Невесомый размытый свет прорвался через тучевые бугристые облака заполонившие небо, – у Моне, вот такой свет опрокидывается в Сену между рядами пирамидальных тополей в Нормандии.

А меня за окошком рыжая крыша и орешник, завешанный серёжками.

Утром я пила кофе, стоя у окна, глядя на сорочью жизнь – даже нельзя сказать, что подглядывала, – они не скрывались. Мужик-сорОк приволок прут длиннющий, тётенька-сорока этот прут схватила за другой конец, стали они его пристраивать в гнездо, и явно не согласились, – типа повздорили о том, куда шифоньер помещать – в этот угол, или в тот. Тётка так обозлилась, что ваще наскандалила – вроде как, и не надо мне твоей мебели, чуть не заклевала муженька, он прут бросил – если шёл кто под тополем, так ему прутом по башке, – ну, против бабы не попрёшь – полетел за другим прутиком, приволок, тут уж она была поблагосклонней, и стали они вдвоём, как голубки нежные, гнездо благоустраивать, чтоб не так топорщилось.
Из автобуса я считала нарциссы и крокусы,– ещё со счёта не сбиваюсь, ещё не раз-два-три-много, но вот-вот собьюсь. И еле слышный невесомый предвесенний запах мешался с тёплым густым хлебным из дверей булочных.

Середина февраля – когда-то деньрожденное время – мама, папа, баба Роза – гости вот-вот придут, по накрытому столу бродит кошка Пуська – пробует от разных яств – рыночного творожка пластами отведала, сметанки, а нам с мамой потом заравнивай – заметай её наглые следы. Мама никогда не делала салата «оливье», два вида праздничных ужинов бывало – либо картошка с прикладом – с солёными грибами, с кислой капустой, либо просто торжественный обед – ну там бульон из языка, а потом язык с зелёным горошком, если в заказах у бабы Розы – юрисконсульта Управления Торговли – такой ценный продукт, как язык, попался.

Ирис написал, что сходил на школьный вечер, а школу закончил 44 года назад. Нет, 44 бывает весёлых чижа, или, может, ужа – жили в квартире 44 – сорок четыре весёлых...

Как говорит мой шеф: « la vie est injuste. » Тут уж не попишешь...
mbla: (Default)
Машка, после ремонта занявшись разбором разнообразного имущества, засунула нос в сундучок, где хранились родительские письма, и не только погрузилась в чтение, но и стала их одно за другим перепечатывать и помещать в жж.

Кстати, оказывается, появился сайт, где постепенно выкладывают сканы дневников людей со всего света. Потрясающее начинание, между прочим. Рукописи не горят, дневники и письма – тоже!

Летом 52-го года папа с двумя институтскими приятелями ездил на каникулы на Чёрное море. Роман с мамой у них тогда уже явно начался, но решения вместе жить ещё определённо не было принято.

Читаю письма, и как водится, – вот и 52-ой год в параллельном мире живёт, да почему в параллельном – в моём.
Весёлые остроумные письма. И самолюбования, прямо скажем, в них немало. Ну, а с чего б иначе было?

Трое мальчишек, трое студентов без денег болтаются по южному Кавказу. Снимают какие-то странные жилища, какие-то комнаты, где иногда приходится вдвоём спать в одной кровати, купаются, кадрят девиц. Припевом – денег совсем не осталось.

Бесконечные цитаты из Ильфа и Петрова, но не только из них – ««культпоход в ресторан» – так, кажется, Зорька говорит» – пишет папа. Зорька из маминых друзей ещё до папы, из ближайших, из влюблённых.

Двое было самых-самых – Зорька и Олег. Но Олег влюблён не в маму, у него роман с её ближайшей подругой. А Зорька – в маму, вообще мужики вокруг клубятся.

Мама хороша невероятно – даже на старых фотках, кажется, видно, как двигается, смеётся, поёт под гитару и под рояль.

Надпись на огромном альбоме репродукций картин Русского музея, – я его листала, валяясь в кровати в детских простудах:
«О Вика-свет, сей красочный букет полотен Русского музея приносят в дар Олег, Элиазар.»

Зорька с войны вернулся хромой.

Картинки в папиных письмах – «крокодилы-пальмы-баобабы», – жены французского посла, правда, нету.

Все живы и юны, и аукаешься с ними со всеми, – «здесь и сейчас».

А потом я подумала – 1952-ой год.

Папа успел на войну. В 44-ом в 18 лет пошёл. Остальные ребята, небось, чуть моложе. Он поступил в институт после того, как вернулся из Берлина, где несколько послевоенных лет прослужил переводчиком у генеральского начальства. Привёз оттуда сервиз – тарелки с девочками-мальчиками на качелях. Потом мы с Бегемотом эти тарелки с полустёршимися картинками увезли в Америку, потом Бегемот, уезжая из Америки, их оставил Борьке Ф. И ещё папа привёз куклу Лену в бархатной курточке, зелёных брюках и с закрывающимися глазами. И плюшевого мишку.

В том параллельном мире, где пишутся эти плутовские письма, за шесть лет до того кончилась война, где «вправду стреляют», бомбёжки, эвакуация, голод...

Я никогда не спрашивала папу, приходилось ли ему убивать...

Про видеть смерть – да, иногда говорил – самое страшное, говорил, видеть смерть лошадей, – они же не выбирали человечьей войны...

Да – подумала я – как же здорово человек регенерирует – в фильме Лины Вертмюллер «Семь красот», чуть не в последнем кадре, спасшийся из лагеря Джанкарло Джанини радостно восклицает: «а теперь мы будем делать детей».

Потом я подумала ещё немного – 1952-ой год. Мамин отец сидит. Когда родители стали жить вместе, в феврале 53-го, Сталин ещё не подох, и они поэтому не поженились, и строили планы, что как только папа закончит институт, они уберутся из Ленинграда.

Родители не питали никаких иллюзий. Васька, из маминых лучших друзей, уехал, спасаясь от ареста, в Ростов, а маму таскали в ГБ и сказали там, что если она сотрудничать не станет, то плакала её учёба в институте. Она ушла из института сама, не дожидаясь отчисления.

Дело врачей в самом разгаре. Идут упорные разговоры, что приготовлены уже эшелоны, чтоб увозить евреев в Бирибиджан.
И эти письма – играющие, жизнерадостные, смешные – там и Сочи, и озеро Рица, и местные обычаи, и поезда – небось, студентам-железнодорожникам (папа в ЛИИЖТе учился) полагались бесплатные билеты...

***
История – однажды на Патриарших случилась история – «географии примесь к времени есть судьба» – « женский смех на руинах миров воистину неистребим»...

В параллельном мире – здесь и сейчас – стучит на стыках поезд...

Димка, Толька, Ромка... Тольку мы с Машкой знали, он даже жил одно время у нас в комнате на раскладушке, но этого я не помню, совсем была маленькая... А Ромку не знали, нет.

Мама – Вика – Витька.

Ребятам повезло, – Сталин подох вовремя, а потом и шестидесятые на дворе...

* * *
Прошлое — это как-то
случайно прочтённая книга —
Далеко, пунктирно и немо:
Оторваны титул и переплёт…
А что запомнилось ниоткуда — ярче, хоть бы и не было,
Подозрительно подробное — чаще выдумано, да вот…

Оно-то и возвращается,
С регулярностью карусельной кареты,
И если в скачке — какую-то мелочь — уронить под копыта коней,
Станет она дороже того, что было и нету:
Сами не выбираем, что окажется нам важней…

Над классическими воротами торчат барельефные рожи
То ли в картушах, то ли
Заполнив треугольный фронтон…
Это — ничьи портреты, но на кого-то похожи,
И рассказывают не меньше, чем лица
Из Веласкеса или с каких-то икон!

В музее «портрет неизвестного» позволяет, не обижая,
И жизнь его придумать, и не сказанные слова,
А известные — на то и известны, что каждому попугаю
Доступны, и тривиальны, навязли, как дважды два…

Конечно, соавтор художника, ты запросто переиначишь
Всякую биографию… Но мера есть и для нас:
Всё же тринадцатый подвиг Гераклу не присобачишь,
И не отправишь Суворова переходить Кавказ!
mbla: (Default)
Мама часто плакала в филармонии, а на Шестой Чайковского всегда.

Пару дней назад я подумала, что я её от начала до конца очень давно не слышала. Куски-то часто по классической станции передают…

Сначала нашёлся ютюб с Гергиевым. И с оркестром Мариинки. И, при том, что обычно Гергиев мне нравится, тут было что-то совсем не то, какой-то пустой, не заполняющий пространство звук, и одинокий духовой голос не был отделен, не притягивал, не вовлекал в разговор.

У мамы был дирижёр безоговорочно любимый – Мравинский.

Я предложила Бегемоту поискать Шестую у него. Сразу нашёлся ютюб. Только, конечно, без столь любимых мной видео, позволяющих смотреть на руки. Тогда ведь если снимали, так на киноплёнку, только общий вид. На найденном – просто оказалась картинка – неподвижное небо с облаками.

Мравинский с первым составом ленинградской филармонии. Мы правильно не стали дослушивать Гергиева. У Мравинского было то попадание, когда с музыкой возникает личный разговор, связь. Недаром мама плакала.

Я вспомнила, что первую скрипку в первом составе звали Либерманом, был он седой в очках. Кажется, уехал ещё до нас.
Гардеробщицы в Большом зале никогда не давали номерков – эдакий знак причастности, всех-то они знали.

И туфли надо было брать в мешочке – хоть мы и бывали в Большом зале очень часто, иногда раз в неделю получалось – праздник был. Мама злилась, что папа не хотел выходить из дому сильно заранее, говорила, что пусть он догоняет, она не любит бежать, пойдёт сама на автобус.

А эрделиха Власта знала, что когда прилично одеваются, дык не в лес гулять, а в филармонию, и ей с этого никакого проку.
 
mbla: (Default)
Я проезжаю каждый день по дороге на работу не клумбу даже – так, бордюрчик сквера – из диких цикламенов.
Ну, они в городе, конечно, никакие не дикие, – вполне ручные цикламены, но и не садовые – ведь садовые – большие важные, их в горшках продают, особенно под Рождество.

С дикими – вот ведь удивительно – я помню место первого знакомства и даже время – в сентябре 92-го в лесу возле озера Анси мы с ними повстречались.

Вообще-то там почти всюду лес резко поднимается по склонам вверх – не высокие ещё горы, –лесистые предгорья, увенчанные скальными вершинками. Но мы в тот день шли по плоскому – вдоль речки в деревеньку, где даже кафе не было, такая она маленькая.

Мы с Васькой привезли тогда родителей в пустой в честь сентября кемпинг.

Я только что потеряла работу, в те доинтернетные времена писала бесконечные письма на деревню дедушке в попытках её найти – стоял кризис начала девяностых, когда впервые не привыкшие к такому инженеры и менеджеры ощутили незащищённость – невозможное – потеря работы. В агентстве по безработице, где надо было отмечаться, я видела как-то совершенно растерянного человека с большим портфелем, в съезжающих на нос очках, который всё в толк не мог взять, зачем он тут, как такое с ним случиться могло.

Я тогда мечтала с тоской о любой работе, отчаянно завидуя всем, кому утром вставать по будильнику и на неё идти.
С полгода это длилось – пока, подобрав случайно в книжном магазине «Шекспир и компания» газетку с объявлениями, я не увидела рекламу заштатной бизнес-школы, горделиво именующей себя «European University of Paris». Там я нашла первую почасовку, – до того, как вернулась в Университет делать диссер, который так и не доделала потом, найдя работу на полную ставку в моей сегодняшней инженерной школе.

В сентябре 92-го моё безработное положение было ещё в начале первой фазы, и когда мы повезли родителей на озеро Анси, я была ещё ничего, надеялась ещё на бывшего шефа. Увы, он работал в сильно закрытой фирме, связанной с военными, и там требовалось гражданство, которого на тот момент ещё не было.

К маминой радости наши две палатки стояли на полянке под грецким орехом. Мама практически не знала юга, – ну, когда-то мы вместе побывали в Пицунде, мне тогда было три года, а папе, как работнику метрополитена раз в год  полагался бесплатный билет на себя и на семью. Так что орехи на траве были маме в диковинку.

Кроме орехов в нашем распоряжении было тёплое чистое озеро, – к особенно прекрасному купальному месту, где озеро казалось прозрачным как море, мы спускались по очень крутой и узкой тропинке, в конце которой надо было спрыгнуть, опершись о сосновый корень.

А ещё мы ездили в Шамони в гости к снежным горкам, слушали колокольчиковый звон, когда проходили мимо пастбищ, где на полянах лениво паслись бело-коричневые коровы с колокольчиками на шее, собирали чернику на склонах, –  голову поднимаешь, и вершины видны, ездили на ферму за молоком и домашним сыром… А Нюша не пропускала ни одной коровьей поилки, которые нам встречались часто – каменные корыта с проточной водой, лившейся из крана. Она из них пила, а потом купалась.

Вся эта ёмкая сентябрьская радость с запахом яблок под синим небом, с лебедями, которые клянчили хлеб, когда в кафе у канала в городке Анси мы ели мелкую зажаренную до хруста рыбку.

И вот шли мы по дорожке, – и под деревьями у её края впервые в жизни увидели дикие цикламены. Мы и не знали, что такие бывают.

Время тогда переводили на зимнее раньше, чем теперь, и в конце сентября, в последние наши в кемпинге дни по вечерам было уже темно.

Вторую осень подряд я взглядываю на бордюр из цикламенов из автобусного окна.

Вспоминаю ту симфонию Малера, которая в «Смерти в Венеции», – кажется, третья, – возврат темы, – маленькая девочка выбегает на солнечную поляну. Девочка, не дожившая до взрослости. Плывёт на Лидо корабль.

Темы и вариации, повторы… Больше я ни разу не была осенью в Анси, а летом дикие цикламены не цветут.
mbla: (Default)
Я ухитрилась ни разу не посетить город Лион, хоть и проезжала через него сто раз, – ну, пусть не сто, но уж пятьдесят-то точно.

Автострада – autoroute du soleil – шестёрка – проходит насквозь – туннель, потом набережная. И номер меняет – становится из шестёрки семёркой.

Так что едучи на юг, Лион, конечно, можно обойти, но сделав много лишних километров, чего Васька очень не любил – через город проезжали, хоть давно окружная дорога есть. И так и привыкли.

А остановиться в этом многими любимом городе как-то всегда было не с руки – ну, да, ну, собака, кошка, – тяжёлая артиллерия, как сказала бы мама, – хочется с ними побыстрей до места доехать.

В воскресенье мы ехали через Лион тихо-тихо – пробки возврата с длинного викенда.

Когда-то в самом начале парижской жизни мы так домой с мамой возвращались из зоопарка в Венсенском лесу – по односторонней глухо стоящей улице Риволи.

Маме очень понравилось – мы ехали мимо овощных прилавков, которые не замылили взгляд даже за тридцать лет, а тогда вовсе были внове – ноябрь, блестящие листья корсиканских мандаринов... Люди шли по тротуарам, сидели за столиками, и можно было за некоторыми – за симпатичным каким-нибудь мужиком с хвостиком, тогда ещё не седым, – последовать дальше, – в булочную за багетом, потом домой, рассказать себе историю без сюжета – жесты, взгляд, разговор, когда слов не слышно.

В Лионе люди проводили воскресенье – на речном трамвайчике по Роне катались, с собаками у воды гуляли, на велосипедах катили по нижней набережной под деревьями, лебеди опять же у берега тянули шеи – взгляд в перевёрнутый бинокль из медленной машины в толпе других машин – чужое окно, чужая жизнь за ним, но в чужом окне статика, а тут динамичней.

В чужом окне очень давно в городке Сен-Геноле в какой-то местный праздник, когда народ красовался в бретонских чепцах, и даже на велосипеде я видела тётеньку в чепце, какой-то немолодой дяденька за столом читал газету, а его тётенька в чепце разливала чай – хоть не Сезанновские места Бретань – я вижу картину непременно Сезанна. Перед чужим окном застываешь, как в музее.

Из тихой машины – мимо тебя медленно идут деревья, люди бредут, побыстрей бегут спущенные с поводков собаки, и велосипеды по воскресной набережной прокатывают вальяжно.

А когда тычешься в сайт via Michelin, чтоб подробней узнать про пробки, тебе тут же радостно сообщают, что рядом с тобой ещё триста пользователей туда же глядят.

Столько разных жизней трутся плечами, ложатся отпечатками, тенями на асфальт. И как пространсту всех их помнить? А ведь нельзя не – куда ему деться, пространству?
mbla: (Default)
В детстве я не любила апельсинов, которые в 60-ые в Ленинграде-Москве зимой вполне бывали. Апельсины и апельсины – толстошкурые. Умельцы (не мои родители) их на удивление красиво чистили – получался такой цветок, вроде как тот, из которого из серединки вырастала дюймовочка, как из повсеместных тогда заводных игрушек – раскрывается лилия, а в центре маленькая куколка. Впрочем, рыжие апельсины – покрасивей игрушечных цветов.

Я их не любила, а любила кислые абхазские мандарины и мамины рассказы про испанские апельсины-корольки в её детстве.
Впервые корольки я увидела то ли в Италии, то ли во Франции, и несколько лет им страшно радовалась – приветом от мамы – потом как-то осознала, что чистить их трудно, и лучше всего из них сок давить.

В общем, первое, что я узнала про испанскую войну – апельсины-корольки в маминых рассказах.

Потом всякое разное – включая «Колокол», которого нет в двухтомнике, стоявшем у всех на полке. Когда наконец достала и прочла, была огорчена, – насколько ж больше я люблю «Фиесту»!

Тринадцать лет назад мы жили в Оверни – снимали домик на окраине маленькой деревни – у ручья, а за ним стеной в горку поднимался лес. Папе, у которого окна в комнате на втором этаже выходили не на ручей, а на деревенскую сторону, было поручено прислушиваться по утрам к колокольчику автолавки – пропустишь, без хлеба останешься. И ещё очень было важно возвращаться вечером на машине либо до, либо после коров, а ежели совпадёшь, то и стой бесконечно – пока все они пройдут по улице, оглашая окрестности нежным мыком.

А в последний вечер, разговорившись с хозяйкой, мы узнали, что она из испанских детей – была совсем маленькой распределена в крестьянскую семью в Оверни. Там и осталась.

На этой неделе три передачи « Fabrique de l’histoire » были посвящены испанской войне.

Всегда оказывается, что знаешь мало, – вроде что-то и слышал, а нет... Неточно, неподробно.

После победы Франко толпы беженцев хлынули во Францию. Франция была готова к приёму пятидесяти тысяч, а тысяч оказалось пятьсот пятьдесят. Место огромного скопления – городок Лес Аржелес на Средиземном море. Каталонцы переходили границу именно там.

И вот гигантская толпа пришла по берегу в январе на песчаный пляж. Лагерь беженцев, который к тому же не мог всех вместить, был окружён колючей проволокой...

Палаток не хватало, люди строили дома из песка. Не могу даже представить себе такого...

Я слушала разговор с очень симпатичной по голосу и по манере говорить женщиной по имени Роза, родившейся в 49-ом году в Париже. Её родители бежали из Каталонии – познакомились они позже, уже во Франции. Мама её была анархисткой, папа коммунистом. У отца была первая семья – жена и две дочки, они погибли при бомбёжках, а он ушёл во Францию.

Мать, будучи совсем молодой женщиной, тоже дошла пешком от Барселоны до Лес Аржелеса.

Женщин и детей из лагеря довольно быстро забрали. Как-то женщин трудоустраивали – в основном, няньками и домработницами.
Мать Розы попала в услужение к русской графине. О ней у матери остались самые хорошие воспоминания. И в доме у графини она научилась готовить.

В 48-ом году, после графских уроков, уже будучи с отцом Розы, мать её открыла ресторанчик.

Я не запомнила его названия. Оказывается, он стал одним из самых знаменитых в Париже дешёвых ресторанов, где делали чудесную паэлью, и стоила порция ломаный грош. Уж не знаю, как в доме у русской графини можно было начиться паэлью делать.

Роза выросла в кухне, даже в младенческом возрасте там она и проводила дни – кроватка её там стояла.

Отец, по её словам, очень стремился матери помогать, – посуду мыл, паэлью готовил. Обожал болтать с посетителями. Но мать довольно быстро и обидно его из кухни изгнала. Он всё делал медленно и основательно, а мать – быстро и хорошо. Так что она ему говорила: «ну чего ты будешь тут посуду мыть – пока ты одну вилку вымоешь, я перемою всю посуду, не болтайся под ногами».

В результате такой несправедливости у отца испортился характер, он превратился в мачо. Лежал на диване и ворчал. Роза говорила, что он и не виноват, – он так хотел помогать, а его выгнали. От нечего делать, у отца-коммуниста родилась дикая мысль поехать жить в Советский Союз. Но его отговорили: «Ты, старик, совсем с ума сошёл – хочешь жить с чужими людьми в коммунальной квартире, и чтоб консьержка на тебя доносила?».

Я, кстати, удивилась, что в пятидесятые сведения о коммунальных квартирах и о доносах уже были...

Слушала я эту Розу, не отрываясь. И в который уже раз подумала – из нерасспрошенных и недорасспрошенных мной людей – ну, город не составишь... Но...
mbla: (Default)
Мы стояли с мамой на мостике, ведущем на островок Тиберину в центре Рима. Майским вечером 98-го.

В тёплой темноте мы глядели на воду.

Я слишком поздно повезла родителей в Италию, мама уже болела. Умнейшая решительная мама, которая никогда ни на что не жаловалась, – всегда соревновалась с мужиками – они могут, а я нет?! И толстая мама весело говорила – а вы б попробовали рюкзак в тридцать килограмм всегда на себе носить, – шла в поход, плавала на байдарке, и даже по горам гуляла. В Риме мама жаловалась на стёртые ноги, ныла по каким-то ничтожным поводам – и это мама? И я злилась.

Мама всю жизнь очень любила воду – текущую речную, плещущую озёрную, и морскую – такую бесконечно изменчивую. Могла сидеть и глядеть, глаза проглядывать...

Мы стояли на мосту, смотрели на мелкие перекаты возле острова – в тёплой нежной майской темноте, – и говорили о том, как можно бесконечно глядеть на воду, что в ней видеть, и мне казалось, – вот мама совсем тут, прежняя, вернулась из дальнего далека.

Мы с Васькой неделю жили в майском Риме в 2005–ом. Неподалёку от Termini. Там, где когда–то был самый дешёвый в Риме рынок – mercato rotondo, а в 2005-ом он уже стал – крытым стандартным, не кричали больше продавцы «tre chili una mille» – и жили вокруг азиатские люди – все вывески иероглифами.

Мы конечно же заказали из Парижа самую дешевейшую гостиницу – тогда ещё то ли мы не дошли до того, что надо снимать дома и квартиры, то ли их ещё не сдавали. На гостиницу подороже деньги тратить казалось безумием.

Заказанный нами номер за 60 евро оказался занят, и нам за те же деньги предложили хороший, дорогой, и два дня мы прожили в просторной комнате, выходящей в крошечный садик, где под деревом стояло кресло-качалка.
Переезжать потом из неё в мерзкий полуподвал, в наш заказанный, дешёвый номер, было очень противно.

В переполненном автобусе в первый вечер у Васьки спиздили одолженный ему чужой цифровик (он хотел независимо от меня снимать им, как в записную книжку, потому что я не любила фотографировать просто так, открыточное). Васька злился, а я его за это ругала.

Всё это яйца выеденного не стоило...

Тогда же в Риме я беспокоилась по всяким рабочим поводам. У нас по директорской дурости –тогдашний директор продавал инженерную школу, упирая на то, что мы, в отличие от всех остальных, рьяно учим менеджменту, – несколько лет был недобор на первый курс, и патологически слабые студенты – программировать им было неинтересно, инженерный диплом получить хотелось, и желали они стать «насяльниками», как Васька говорил, – а я опять же очень его за это ругала…

Моя тогдашняя шефиня нервничала, и я тоже, – я была у неё доверенным лицом, и все свои страхи она со мной делила…

В Риме я не могла отвлечься от всей этой ерунды – просто быть с Васькой – жить как хочется – есть в ресторанах, сколько хочется, – не беспокоиться ни о чём, не строить в голове сценариев катастроф и возможных неприятностей...

У собак надо учиться щастью – уж они-то не думают про завтрашние бедствия, когда носятся по лесу. Вот она, плата за человечье сознание!

Есть у Фаллады сказка про золотой талер. Там маленький человечек живёт в бутылочке, – Пятновыводитель – заколдованный принц, и помогает девочке отчистить все монетки в подземелье – не, с памятью так не выходит – с памятью, как у Феллини в «Риме», – строят метро, вдруг на стенках проступают фрески и – бледнеют, гаснут – и пустая стена... Ловишь за хвост – за шуршанье шин на largo Argentina, цепляешься взглядом за охряные фасады на улочке почти у реки – тут ли? А когда – в тот ли приезд, или в этот?

Кажется, поймай тогдашнее слово, прикосновение – не проблеском, последовательностью – из точки А в точку В – ну и что будет, спрашивается? – а как же важно поймать…

Неповседневное наводит прожектора – идём по улице, залитой вечерним светом, – май 2002-го – вот рыночек, помидоры покупаем. Маленький утренний бар – шуршит занавеска у входа в его пещеру – пьём кофе. Вечером возле Навоны едим жареные цветы кабачков – хрустящие в масле.

В Риме мы Ваське купили отличную клюку, когда он совсем изнемог после целого дня на ходу. Где-то её попытались забыть, но не сумели.

И абсолютная тривиальность бесконечной невозможности вернуться – переписать на чистовик – выкинуть мусор,– «человеку для счастья нужно столько же счастья, сколько несчастья»… – и зная чужим всем, тривиальным опытом, заранее зная, – всё равно окажешься кругом виноватый – сам дурак, демиург ёбаный, беспомощный...

И какой-нибудь поворот улицы, косой вечерний свет – отзовётся острым стыдом за всё, чего не смог…
mbla: (Default)
Слоны – где-то прочёл Бегемот – единственные звери, которые не умеют прыгать.

И то хорошо – прыгали бы слоны – они могли бы провалиться сквозь землю, а в лучшем случае, земля в Африке, или там в Индии от слоновьих прыжков была б вся в ямах – побольше, чем выбоина на ступеньке возле Машкиной квартиры – Костя однажды там уронил бутылку водки, – она не разбилась, а ступенька уже тридцать лет, как с выбоиной.

Машкин GPS, когда она недавно ехала мимо какой-то школы, напомнил ей, что надо замедлиться, а она ответила ему ленинградской декабрьской в пять вечера ночью, что дети давно уже спят.

Зимней ночью мы шли с мамой по Шестой линии – мама в серо-голубом берете и чёрной шубе-моей, наверно, ровеснице, – пахла шуба шапкой и шубкой, как пахнут домашние чистые кошки, и мама рассказывала нам про то, как в школе номер 28, где я уже училась, а Машка ещё нет, сидят за ночными уроками собаки. У мамы был удивительный нос – такая была на нём полочка – кончик круглый, а над ним полочка – ни я, ни Машка не унаследовали такого волшебного носа.

В глубине второго двора-колодца наша парадная, и лестница – на пятый этаж. Когда мне было 17, или там 18, мама в первом дворе, если они с папой откуда-нибудь вечером возвращались, ну, из филармонии, к примеру, обязательно что-нибудь очень громко говорила – предупредительно – на случай, ежели я с кем целуюсь под аркой.

А звонок у нас был на двери механический, – папа инженер-электрик, а звонок – вертушка, смеялись знакомые.

У слонов отличная память, а у меня так себе.

Сбылось куда больше, чем обещалось. А когда в каком-нибудь советском фильме семидесятых падает за окном снег, – собственное щенячество в охотничьей стойке зелёным виноградом откуда-то в зимней витрине – припечатывает к месту ожиданием завтра – как хотелось пить, или писать, или была сессия, и вечно не было двушек по телефону позвонить, и телефона не было в новой отдельной кооперативной квартире, той самой, перед которой выбоина на ступеньке – в настоящем, стремительно переходящем в прошлое – отпечатываясь отретушированной фотографией – сбылось куда больше, чем обещалось – но заглядываешь за этот падающий снег в фильме семидесятых годов – ищешь-ищешь-не найдёшь – куда больше сбылось, чем обещалось.

***
Сегодня утром в окне дома напротив – того, что за лужайкой с тополем, с берёзой, и сиреневым кустом, – появился человек. На нём была эта странная шапка, забралом до глаз, закрывающая пол лица – балаклавой, кажется, она называется. Зачем была ему такая шапка в 12 градусов декабрьского тепла? Он протянул руку и кинул вниз что-то вроде крошечного белого шарика и проводил его взглядом. Наверно, шарик этот упал на зелёную траву. Потом кинул ещё один, за ним ещё.

И вдруг воздух захлопал чаячьми крыльями – он кидал во двор хлебные мякиши – больше он не швырял их вниз – чайки хватали их на лету, у самого окна, – он кидал и кидал, – потом отошёл и через минуту появился опять, сняв балаклаву, и прижимая к себе кошку, – через газон мимо тополя он показался мне совсем молодым. Одной рукой он крепко прижимал к себе кошку на подоконнике, а второй – швырял хлебные катышки – и толпа чаек белым хлопаньем освещала серое небо.

Земляника в лесу расцвела. Может быть, созреет к февралю?
mbla: (Default)
Синева уходит в лиловое, и дна у неба нет, не просвечивает ни песочка, ни камушков разноцветных, – без единого облачка бездонная синева.

И почему-то холодно. Просто потому, что сентябрь пробежал? Нет, мы его пробежали насквозь, проскакали на одной ножке, проползли.

Купила у метро початок с жаровни – но без масла совсем не так вкусно, как дома.

Вчера у пруда на каменном парапете сидел лохматый долговязый мальчишка лет пятнадцати и в уходящем свете самозабвенно читал очень толстую растрёпанную книгу. Таня подбежала, отвлекла, облобызала... Вечером у пруда под утиное покрякиванье...

В лесу каштаны съедобные густо растут, а на поляне у пруда конские – просторно. Блестящие шоколадные коробочки сами прыгают к людям в карманы, затаиваются до лучших времён среди ненужных невыкинутых вовремя клочков бумаги. А у пруда кто-то каштанчики сложил кучками – три отдельных горки каштанов – вряд ли это цапля старалась.

К пруду сильно вниз – и когда-то весной мы с Васькой шли туда с мамой, и она радовалась, что вниз – не вверх, а я ей зловредно напомнила, что ежели было вниз, то значит, обратно будет вверх – закон такой. Природы.

В последние предзакатные полчаса земля светится изнутри, будто под листьями лампочку установили. А потом выключатель поворачивают, и гаснет свет.

А всё же что за волшебную книгу читал незнакомый мальчик на закате?
mbla: (Default)
Пустынные пространства – не только зелёные холмы, пустынные пространства – они под водой тоже – когда на глубине над песком белизна переходит в слабую голубизну, с золотом голубое, и наконец –синева натянутого шарика – пара секунд – и стая рыбок-стрижей с раздвоенными хвостиками вылетают мне навстречу…

***
В приморском посёлке на длинной косе полуострова Жиен мы свернули с большой дороги, чтоб объехать пробку – направо, потом налево – и оказались на дачной улице. Домики, палисадники, малиновые олеандры сияют в предзакатном свете, люди с моря идут, иногда вдруг у кого-нибудь над головой какой-нибудь надувной крокодил с улыбкой во всю пасть озирает окрестности, собаки деловито трюхают, у велосипедов полотенца на рамах.
Что общего между посёлком la Capte на Жиенском полуострове и Усть-Нарвой моего детства?

А я… Я не в счёт?

Ждала ли я чего-нибудь в Усть-Нарве в десять лет, думала ли о будущем? Маму ждала, страстно ждала маму, а она приезжала раз в две недели – дорого больно на автобусе ездить каждую неделю из Питера. Хорошей погоды ждала, чтоб дождь не шёл. Грибов в лесу и цветов на лугу.

Каникул ждала страстно. Нового года, дня рожденья. И больше всего любила читать книжки, валяясь на раскладушке в саду, а в городе на родительской тахте в обнимку с корзиной яблок. Купаться, в лес ходить…

Мишка, друг Дениски, кроме сосисок, любил ещё бабушку. И я – маму и Бабаню… И остальных…

«Эту песню я спою про Лену с Машей, запевайте поскорее песню нашу, есть Лена с Машей у меня, мои весёлые друзья»; «Вадимовна, ну как дела, Вадимовна, ты где была? Вадимовна, побудь со мной, Вадимовна, мне песню спой!»…

«Эй, мымры и дрынбы!»

А Васька звал меня садовым инструментом – тяпкой.

Когда темнеет, голоса из соседнего сада слышней. Вот и они умолкли. Только светлое белесое небо за соснами. Крадётся Гриша, подняв самодовольный хвост. Цикада, замолчавшая было, опять пропиликала что-то короткое и несомненно важное. Надо встать и зажечь лампу на стене дома – для гекконов. Мы в понедельник уезжаем, но Франсуаза и Люк будут тут весь сентябрь, так что гекконы смогут по-прежнему охотиться по вечерам…
mbla: (Default)
Январский щавель – мелкие листики, с трудом поднимают на себе комочки мокрой глины, листья покрупней с дырками – неужто проеденными какой-нибудь январской улиткой?

Собираешь их с особой тщательностью – всё ж не лето, каждый листочек на пересчёт – ежели хочется не соуса какого к лососю (типичное французское – лосось под щавелевым соусом), а супа – горячего тёмно-зелёного с половинкой крутого яйца в тарелке и со сметаной.

На углу Пятой линии и Малого был магазин детского питания. Собственно, продавалось там никакое не детское питание, а консервы из скудного советского ассортимента, ну, может ещё, и овощи какие-нибудь, – выхваченным пятном на плывушем фоне – яркий мёртвый свет, под ногами впитавшие слякоть опилки, очередь в отдел, очередь в кассу – маленькие очерёдки, серый полосатый кот. И банки со щавелевым супом – поллитровые, закатанные под крышки, которые открываются консервными ножиками без изысков – поддеть, не промахнувшись, в нескольких местах. Мужская работа, – я, безрукая, совершенно не умела.

Из любимых зимних супов – без мяса – на мою радость, не щи противные с косточкой.

Лучше всего вообще, когда мама не успевает сделать обед – тогда под названием бигус пюре с жареной колбасой – праздник среди недели! Но щавель из банки с крутым яйцом – не меньшая радость, и бабанин суп рататуй – картошка, морковка, корешки с рынка – суровой ниткой приторочен кусочек белого корня сельдерея к рыжему среди бесконечной чёрно-белой зимы  куску морковки и к ним всплеском зелёного несколько веточек петрушки.

Корешки по десять копеек с рынка, который раз возникают они перед мной – щёлкнешь пальцами – и тут они – освещают зиму, где к концу первого урока за окном чернота переходит в синеву.

В моей кошёлке, где болтаются щасливые трамвайные билеты, пластмассовый буратино в красном камзоле и в зелёном колпаке, – оттуда можно вытащить и пластмассового песочного цвета слона, и весёлые остро пахнущие корешки.

Игрушечные трамваи, огромное красное зимнее ледяное солнце где-то над трамвайными путями, где-то в Гавани, в конце Среднего.

На январской полянке холодными пальцами листик за листиком – прямо в рюкзак, потому что нет с собой полиэтиленки, ведь не до грибов.

Под внутреннее бормотанье –

«Календарь ли – кверху дном?
И похлеще ведь бывает:
Вон, поляна угощает
Новогодним щавелём!»


P.S. А суп мы съели летним, холодным – с зелёным луком, огурцами, редиской...
 
mbla: (Default)
А моя любимая ёлка – в Медоне у станции – на ней только синие шары, да сикось-накось красные банты, даже лампочек нету – зато колючая, и можно нос сунуть в иголки и вдохнуть её лесной детский запах...

На какой-то Новый год мама, в который клокотали недюжинные организаторские способности, всем гостям под тарелку положила текст «в лесу родилась ёлочка», отпечатанный, кажется, на маленькой трофейной машинке, которую папа привёз из Берлина и нежно любил, – для хорового исполнения, и народ обсуждал, лучше ли они помнят текст этой сакральной песни, чем ЦК КПСС текст «Интернационала».

Никакой день рожденья не мог тогда соперничать с Новым годом – когда можно было не спать ночью и даже в нежнейшем возрасте пить шампанское – теперь из очень немногих алкогольных напитков, которые я совсем не люблю.

А удивительно, что этот самый на свете обещающий праздник, самое детское щастье, меня не подвёл, и во времена, когда он перестал уже быть важным, – так, выпить ровно в 12 надо, скорей по привычке, но и неопределённое волнение где-то там пошевеливается, позёвывает слегка, – выстрелил, как ружьё в последнем акте, – не будь цепи случайностей, из-за которой мы с Васькой вместе встретили девяносто первый, ничего могло б и не случиться...
mbla: (Default)
Предыдущее

Про издательство "Северо-Запад", про Славку Станкевича, про Ментонский замок,  про Нюшу, про родителей, про озеро Анси...

Летом 91-го Васька предвкушал выход книжки. Он страшно гордился тем, что в питерском издательстве «Северо-Запад» выйдет его сборник «В граде Китеже» – первым это издательство напечатало Бродского, а вторым – Ваську. Я была уверена, что давно нету этого маленького издательства на Васильевском, которое пыталось издавать некоммерческую литературу – тогда их множество возникало. Как появлялись, так и проваливались в тартарары. Но вот только что узнала, что процветает, - только издаёт не поэзию, а фэнтэзи и фантастику.

Ваську свёл с «Северо-западом» его и шагиняновский давний друг Славка Станкевич.

Славка был всеобщим питерским знакомцем. Они с Шагиняном когда-то женились на двух работавших в консульстве подружках-француженках. Толя сразу уехал, а Славка с Анной остались, Славка работал редактором в издательстве, кажется, в «химиздате» и не хотел переезжать, не представляя, что он будет делать во Франции.

Перебрался он в Париж как раз в самом начале девяностых, чтоб дети закончили тут школу и учились дальше. Анна же продолжала работать в питерском консульстве.

Славка был безумный меломан, отличал в записи разных дирижёров, а не то что пианистов, и был классическим светским человеком образца семидесятых годов уже прошлого века. В конце концов, вместо вечеров у Анны Павловны Шерер был в Ленинграде Сайгон и множество квартирных сборищ.

Дети Станкевичей, мальчик Федя и девочка Аньес, которую все звали Пиней, а Славка аж Пыней, были абсолютно двуязычны. Славка говорил, что совсем маленькими они говорили на смеси, выбирая из каждого языка слова покороче. К примеру, говоря с Анной по-французски, маленький Федя легко произносил “donne-moi сыр» – ну, слово фромаж всё ж двусложное, сыр проще.

А ещё у Славки всегда были фокс-терьеры, и он очень любил великих или даже не великих, но просто замечательных старух. Ходил в гости к переводчице Наде Рыковой, которой тогда было совсем много лет, и даже каждый раз ей почему-то пирог пёк.

Славке страшно не повезло. В конце девяностых он почти ослеп, не мог практически читать, а потом он начал терять память, и когда мы в последний раз его видели, приходили к ним с Анной, он судорожно пытался быть, а у него не получалось... Слова ушли, связи...

В начале девяностых мы довольно часто общались, сидели в славкиной квартире возле porte de Versailles с геранью, а весной с хлипкими юными заоконными нарциссами, на наружных подоконниках, ели устриц, болтали, слушали славкины рассказы о том – о сём, например, о том, как его водили на сборище французских масонов, иногда вместе гуляли по нашему лесу... Почему-то врезалась одна прогулка – светлая прозрачная поздней весной, или ранним летом (не отличишь!), – длинный спуск по склону в коконе лиственных, цветочных запахов...

Однажды мы вместе ездили в Альпы, в Анси, где мы жили в палатке в кемпинге, а Славка в гостинице. Дело было в мае, или, может, в июне 92-го, выехали мы в пятницу вечером после работы, заночевали где-то в Бургундии, поставив палатку у придорожного лесного озерца, и всю ночь орали, пели, тосковали лягушки... А Славка, кажется, спал в машине, опасаясь голой земли...

Поездка та была короткая, всего несколько дней. Мы день провели в Анси с базельской Ленкой и с её Вернером, а до того съездили погулять на один из ближних перевалов, до которого можно доехать на машине, и там славные тропы – только холодно было, и лежал на перевале снег в проплешинах.

А на следующий день под проливным дождём от нечего делать мы отправились в замок с гордым именем Ментон-сен-Бернар. И вроде бы сенбернары именно оттуда происходят.

В Анси я до того во второй половине восьмидесятых практически год прожила, именно туда из Америки уехала с Джейком, получившим там постдока, – любила этот городок очень сильно в его вечной праздничности. Да и сейчас люблю.

И ментонский замок издали отлично знала – на холме – над озером, над лесом, он вдруг возникал за очередным поворотом дороги. Но конечно, никогда б в голову нам не пришло туда отправляться на экскурсию, если б не нудный нескончаемый холодный дождь, когда на каникулах в кемпинге совсем уж не понимаешь, чем себя занять. В замок пускали с собаками, и мы пошли на экскурсию с Нюшей. Но когда мы добрались до громадной кухни, где был вертел, на который легко помещался баран, обычно молчаливая Нюша по неизвестным причинам решила сказать своё басовитое слово, и мы спешно ретировались.

Однако добрый замковый экскурсовод не мог допустить, чтоб мы ушли несолоно хлебавши, – да к тому ж ещё с собакой из собачьего замка – он сказал, что нам проведёт отдельную экскурсию, когда закончит общую – нельзя же, чтоб ньюф не узнал всё про замок сенбернаров...

А осенью мы возили в Анси родителей. Жили с ними в совершенно пустом кемпинге. Расставили две палатки друг к другу входами – прямо под грецким орехом. И орехи к маминой радости на землю шмякались, как какие-нибудь простые жёлуди, или каштаны.

И мама, толстая мама, в которой жил весёлый феминизм – всю жизнь доказывала мужикам, что всё она может – и с рюкзаком ходить, и в байдарке плавать, – гуляла по горам, поднималась на полкилометра уж точно.

Мы собирали на склоне чернику, Нюша пила из коровьих поилок и норовила в них выкупаться, а папа изумлялся, что Ансишное озеро – такое же чистое, как их Корвальское, – в деревне на границе ленинградской и вологодской областей, где они уже после моего отъезда за двести рублей купили избу.

И правда, Ансишное озеро прозрачное, и однажды  я с городских уходивших в воду мостков, видела там щурёнка. А одно там есть потайное место, куда долго идёшь по лесу, – там огромная скала уходит в воду, на глубину, и озеро кажется просто морем – сине-зелёным переливающимся.  Спуск по лесу крутой, а последние метры почти вертикальные. Но мама и их одолевала, чтоб там купаться.

Когда через несколько лет я поплавала там с маской, оказалось, что внешность обманчива, озёрная вода – не морская, и прозрачность кажущаяся – я видела силуэты рыб, множество раков, но как сквозь плёнку, или через немытое стекло.

В Ментонский замок мы, конечно, не ездили, но зато отправившись на день в высокие Альпы, в Шамони, увидели на дороге приглашение посетить питомник сенбернаров, и конечно, не устояли. Сенбернары там были двух видов – короткошёрстные и шерстяные, как ньюфы, – и экскурсия шла под руководством гигантского короткошёрстного сенбернарьего мужика, преисполненного чувством собственного достоинства и сознанием, что он при исполнении.
mbla: (Default)
Отбираю фотки для парижской книжки – с запасом, чтоб потом в издательстве они взяли сами то, что захотят.

И, конечно же, не только из тех, что я специально для книги снимала, – а из всех этих «тонн словесной руды» – почти 10 лет фоток – в июле будет 10 лет жж, а в декабре – 10 лет моему аппаратному акынству исполнится...

Естественно, у меня отсортировано всё весьма посредственно – так что проглядываю, проглядываю – иногда в поисках тех, что помню, а иногда – просто так сети закидываю... Маша мне очень помогла...

Но она уехала, а я, как известный ослик, гляжу-гляжу и не выбираю.

Да разве в этом дело? Когда-то мы с родителями разбирали книжки – ну, вроде как считалось, что генеральная уборка (даже у нашей грязнули-мамы было это понятие, время такое, вот нам с Машкой - грязнулям, как мама, вроде это в голову не приходит – что надо генерально убирать) включает разбор книг – ну, чтоб они на полках стояли в какой-нибудь системе, а не валялись без ладу и складу, втиснутые как попало куда попало. И стоило начать разбор книжек, как мы зависали, начиная читать, – иногда каждый своё, а бывало, что все кончалось сеансом чтения вслух.

Вот так и с фотками – вместо того, чтоб честно выбирать, впериваюсь – то в лица, то в пейзажи.

Смотришь на себя в доброе зеркало и кажется тебе, что ты не изменился совсем – и как же можно увидеть, что тебе не двадцать, а шестьдесят – и то же самое с лицами друзей, которых часто видишь. Однако почему-то другие люди – незнакомые, или просто те, что моложе, – отлично видят.
А потом поглядишь на безжалостные фотки десятилетней давности... Ну, а если отсканированные вдруг выскочат на экран, так и вовсе...

Бессмысленные уродливые цифры возрастов.

А случайных прохожих-то сколько – где они, что они, кто жив, кто нет? А собаки и кошки! Про одну старую собаку у магазина точно я знаю, что её больше нет – была, да сплыла...

И даже деревья... Рубят тополя, потому что стали они опасными – могут в бурю попадать. Висит об этом объявление в подъезде. И обещают вместо каждого срубленного посадить неаллергичное новое дерево – но тополя, тополя-то – что же постепенно из городов они уйдут – с их пухом, запахом, клейкими листочками – с белыми корнями, пущенными в банке с водой среди зимы... Как же без тополей?!

К счастью, наш главнейший тополь останется – они всех проверили возле дома, отметили опасные – из семи срубят четыре, – я вчера ходила вокруг нашего, искала страшные надрезы, в которые впрыскивают яд обречённому дереву – наш тополь – наш с Васькой тополь за окном – останется... Пока, значит, неопасен...

Мелькают фотки - Михайлов в беретике, Жорка при галстуке с Нюшей в обнимку... С Михайловыми мы с Васькой тогда ездили в пригородное поместье, где то ли жил, то ли бывал их обожаемый Пруст. Жорка приезжал перед тем, как отправиться в Венгрию на месяц лекции читать. Когда ж это было – в 92-ом, в 93-ем?

И вдруг совершенно забытое – Васька и Сенька по очереди кривляются в сенькиной шерстяной шапочке...

Мелькают времена года, города, люди, собаки, кошки, ослы, море, небо – моё собственное вневременное кино...
mbla: (Default)
Светает теперь в половине восьмого, вот я и вышла сегодня из дому на рассвете.

На этой неделе наступила осень. Без подготовки, рывком. С тонким почти прозрачным утренним туманом.

На газоне под недавно посаженными рябинками, слишком тонкими для тяжёлых рыжих кистей, я сказала Тане ¬: «вот, собака, первая у тебя в жизни осень. Скоро каштаны и жёлуди повалятся, будут тебя щёлкать по чёрному носу. Конечно, Нюше и Кате повезло – каждый день они гуляли в лесу с Васькой... А в нашем с тобой сиротстве придётся тебе смириться с тем, что в лес – только по викендам, а в будние дни – на соседний газон... Потому что вот-вот и станет совсем темно по вечерам...»

А потом пробилось солнце и позолотило туман. Таню я отвела домой и шла к автобусу в золотистом свеченье.

Из окошка увидела два вылезших из сада на газон розовых гладиолуса в толстых каплях.

В нашем доме гладиолусы не любили. У нас осенью астры вместе с яблоками на Андреевском рынке покупали. И школу я тоже не любила вместе с первым сентября.

Гладиолусы – младшие классы – школа номер 28 на Шестой линии почти напротив дома. Та самая, где по маминым словам по вечерам учились собаки.

И квартира без холодильника.

Гладиолусы у девочек в белых передниках и как мячик арбуз в полоску в пространстве между окон зарифмовались между собой – и с сентябрём.

Навстречу моему автобусу проехал грузовик, и в ветровом стекле у него отразились пирамидальные тополя.

Каштаны после жаркого августа стоят подсохшие, загорелые.

Так вот едешь, в окно глядишь между двумя книжками – и в собственной жизни вдруг ощущаешь себя как в чьём-то рассказе.

В открытом тамбуре маленького вагончика, сидя на полу, свесив ноги на наружную лесенку, едешь на дачу, в Большую Ижору (где-то, небось, и Малая есть). Вагончик пристёгнут к настоящему паровозу, глазастому, красноколёсому – до Ораниенбаума – электричка, а потом такой вот подкидыш – неторопливый, ноги свешивать совсем не страшно. Июньским вечером под тоненький комариный писк бадминтонный волан упруго носится в светлом небе.

Всегда удивляло название «Дибуны» – почему? Потом радовалась Васькиному полудетскому стиху «А живут в Дибунах дибуняне», уговорила его оставить эту чепуховину в основном собрании.

В деревне Вернацца в Чинква-Терре очень вкусную пиццу продают на спящей площади, где одна сторона – море. А на причале обтрёпанные драчливые коты сидят над душой у рыбаков.

На Елисейских полях холодной зимой на манекены напялили лыжные шапки, – пробегала мимо них...

«В кафе, заходим в тёплых тряпках,
Небрежно отряхнув снежок ,
И манекены в лыжных шапках —
Взгляд из витрин наискосок»

Разрозненные кадры пляшут перед глазами, как вино-водочные этикетки в нежнейшем мультике Митьков... Под печальную музыку...

И почему люди боялись призраков – что может быть естественней – вот сейчас, вот из-за поворота, вот телефон звонит...

Галка сказала мне сегодня, что ходит по городу и с Васькой, как полоумная, разговаривает...

Когда по улице идёт человек с глупой улыбкой, ничего вокруг не замечая, и при этом не говорит по мобильнику, не надо думать, что это городской сумасшедший, – это попросту человек болтает с невидимым нам собеседником...

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 20th, 2017 05:49 pm
Powered by Dreamwidth Studios