mbla | (no subject)

Вчера умерла Лена Калитеевская, Ленка.

Впервые в их питерский дом я попала в 20, и мне было очень страшно. Разница в возрасте в 9 лет – тогда огромная.

Два поколения взрослых и двое маленьких детей. Не похрюкаешь, как я как-то в кино на плохом фильме.

Такой вот дом, куда приходят, где ведут разговоры, – питерский интеллигентский дом. В те времена слово «интеллигенция» бранным не было. Ленка, Саня, Ленкины родители. Танька и Колька тогда были маленькие, в беседах особого участия не принимали.

Тогда я не знала, как там легко смеяться и трепаться о чём угодно, а не только «об умном».

С тех пор несколько жизней прошло. Я как-то спросила у Ленки лет десять назад, и как это у неё получается так естественно правильно накрывать на стол. Она сказала, что делает это на автомате.

Мы бывали в том неизменном доме с Васькой в наши приезды в Питер в 90-ые. Это каждый раз был праздник, – вечер разговоров и болтовни – и того, и другого.

Когда юный Колька приехал в Париж в первый раз, и мы с Васькой поехали его встречать на машине с собакой Нюшей на заднем сиденье, я спросила у Кольки по телефону, а как я его узнаю, и Колька ответил: «увидишь мою маму, это буду я». Нюша на заднем сиденье, слегка придушив Кольку в объятьях, влюбилась в него бесповоротно и на всю жизнь.

Болтовня, фигня, ерунда остаются в воздухе не меньше, чем разговоры…

Саня рассказывал про кошку, которая вечно терялась, про то, как Ленкина мама и её сёстры волновались, когда кто-нибудь задерживался, – звонили друг другу: «ты хорошо волнуешься?». Саня – из самых солнечных людей, которых я в жизни знала. Так случилось, что мы с Васькой были в Питере на его последнем дне рожденья почти двадцать лет назад…

С Танькой мы обе очень обрадовались, когда обнаружили, что любим одни и те же книжки…

Это был дом, где связывались времена. Бастион нашей родной ленинградской, питерской жизни.

В Париже Ленка, не помню сколько раз, жила у нас с Васькой. Я уходила на работу, а они болтали.

Мы иногда встречались в городе – я ехала с работы, Ленка из дому. Встречались у фонтана в устье Сен-Мишеля, шли в кафе на улице Сены.
В последний её при Ваське приезд она велела присесть на дорогу, а Васька фыркал: «что за суеверия?!»

Уже после Васьки Ленка была у нас в Дордони, в Бретани, в нашем августовском средиземноморском раю…

***
Мы шли с Машкой по городу. По серому ветреному январскому любимому городу. Мимо Нотр-Дам с подъёмным краном, похожим на паука, протянувшего тонкие лапы к каменным стенам, мимо букинистов, мимо магазинов всякой фигни на улице Galande, где я когда-то любила покупать рождественские подарки…

Мы разговаривали с Ленкой в Новый год, и она спрашивала, когда Машка вернётся в Питер… Последние больше уже десяти лет Машка часто приезжала к ней, они болтали до середины ночи под красное вино.

Мы шли с Машкой к нашей любимой площади Контрэскарп, и вся моя жизнь была совсем рядом, трогала за плечо – позвонить по телефону – и Васька завопит: «куда вы подевались».

Берёшь телефон, прокручиваешь алфавитный список – я не убираю номеров, по которым нельзя уже позвонить….

Потом сидели за столиком, было достаточно тепло, чтоб остаться на улице, пили кир – бокал с жёлтым персиковым рядом с густо-красным смородиновым.

Потом домой возвращались в январских сумерках под еле-еле дождиком.