Про истинное имя
Apr. 16th, 2012 07:40 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaНаконец-то я разобралась с дикими гиацинтами – нашла их истинное имя. А то без него мне всегда как-то неловко – вроде, общаешься с цветком, или там зверем, а как зовут, и не знаешь. Эй ты там, – синенький, беленький, аленький цветочек.
Когда я впервые весной попала в наш лес, у меня захватило дух от этих синих полей, сменивших поля бело-лиловых, как алжирская репка, ветрениц. На следующий год, когда появились листья, мы выкопали несколько луковиц и посадили в горшок. И стрелки вылезли, только не было в них настоящей синевы, так, голубоватость.
И только на второй год с ними знакомства, засунув свой не очень чуткий нос в толпу синих маленьких колокольчиков, я осознала, что этот их тонкий запах – конечно же, гиацинтовый. Так и стали мы их звать – дикие гиацинты, да и кисти их колокольчиков – гиацинтовые, только маленькие и вислые. Позаимствовав у Машки наш с ней любимый определитель растений Нейштадта, я попыталась по науке найти истинное имя – ну, и ни фига, дошла до вполне очевидного семейства лилейных – а дальше – стоп. Ну ладно, ясное дело, Нейштадт – определитель русской средней полосы, а не французской стороны.
В прошлом году Норвикус сказала мне, что в ихней Англии весной тоже поля наших гиацинтов, и называются они bluebells. Русско-английский словарь, в который я удосужилась заглянуть только пару недель назад, сообщил, что bluebells – это 1. колокольчики, 2. пролески (в Англии).
И только вчера я наконец решила поискать пролеску в интернете – и нашла. Узнала, что по загадочным причинам она называется сциллой (ау, Харибда!), что в России – это садовый цветок.
Обрадовалась и вспомнила мою в подростковости любимую книгу – Сагу о Форсайтах.
В Робин-Хилле, где Босини строит дом Сомсу – «в той роще, которую весна наполнила запахом земли и набухающих почек, пением птиц без числа, полчищем колокольчиков и нежной молодой травы,». Я недоумевала – ну, какие ж колокольчики весной, да и не растут они полчищами – и вот опять – «дальше, через вырубку, расчищенную топором дровосека, по смятому ковру колокольчиков»...
Удивительно всё же, что переводчика не удивил ковёр из весенних колокольчиков... А если и удивил, он виду не показал.
В голову приходит рассказ Бабеля... помню его очень смутно. И вот названия не помню... Мальчик хотел стать писателем и не знал, как называются деревья – и ему кто-то говорит – ну, какой же из тебя писатель, если ты не знаешь таких простых вещей...
У Ремарка в «Возлюби ближнего своего» немецкие эмигранты, которых пинают, как мячики, через разные границы, пытаются уцепиться за Францию – их высылают, а они возвращаются.
«Попросите, чтобы вас выслали через Базель. А вернетесь через Бургфельден. Из ресторана Штейфа позвоните в отель, находящийся в Сан-Луи, и попросите такси до Мюльгаузена, а оттуда — в Бельфорт.»
И сразу – ничего не понятно, – где ж находится этот Мюльгаузен? В немецкой Швейцарии, куда высылают через Базель?
И только, когда мы с Бегемотом тыщу лет назад добирались из Франции в Базель автостопом и стояли на дороге в восточной Франции, высоко подымая картонку с надписью Basel (жили мы тогда в Америке и не знали, что логичней было бы написать Bâle), и увидели людей с картонкой, на которой написано Mulhouse, мне открылась истина. Я изумилась тому, что люди стоят во Франции и не у самой границы, а уехать хотят в малоизвестный город в Германии, или в Швейцарии – как-то нелогично, – обычно проезжающим машинам показывают общеизвестные имена, пусть даже и промежуточных пунктов. И тогда мы всё ж поглядели на карту. Обнаружили, что город с таким дивным названием – он во Франции, и ремарковский Мюльгаузен – это Мюлюз.
Потом, читая в н-ный раз «Анну Каренину», я увидела, что Левин ездил изучать западные принципы сельского хозяйства в Мюлузу.
...
Как же мы повседневно изменяем то, что читаем, кроим под себя, под собственный опыт. Останавливаемся в недоумении, когда этого опыта не хватает, и лениво скользим дальше, не пытаясь связать концы с концами, не глядя в карты, справочники, не лезем в словари за незнакомыми словами...
Но зато до чего приятно заполнять дырки – штопать прочитанное – – учить хоть географию, хоть историю, хоть ботанику – собственными ногами, глазами, носом...
Когда я впервые весной попала в наш лес, у меня захватило дух от этих синих полей, сменивших поля бело-лиловых, как алжирская репка, ветрениц. На следующий год, когда появились листья, мы выкопали несколько луковиц и посадили в горшок. И стрелки вылезли, только не было в них настоящей синевы, так, голубоватость.
И только на второй год с ними знакомства, засунув свой не очень чуткий нос в толпу синих маленьких колокольчиков, я осознала, что этот их тонкий запах – конечно же, гиацинтовый. Так и стали мы их звать – дикие гиацинты, да и кисти их колокольчиков – гиацинтовые, только маленькие и вислые. Позаимствовав у Машки наш с ней любимый определитель растений Нейштадта, я попыталась по науке найти истинное имя – ну, и ни фига, дошла до вполне очевидного семейства лилейных – а дальше – стоп. Ну ладно, ясное дело, Нейштадт – определитель русской средней полосы, а не французской стороны.
В прошлом году Норвикус сказала мне, что в ихней Англии весной тоже поля наших гиацинтов, и называются они bluebells. Русско-английский словарь, в который я удосужилась заглянуть только пару недель назад, сообщил, что bluebells – это 1. колокольчики, 2. пролески (в Англии).
И только вчера я наконец решила поискать пролеску в интернете – и нашла. Узнала, что по загадочным причинам она называется сциллой (ау, Харибда!), что в России – это садовый цветок.
Обрадовалась и вспомнила мою в подростковости любимую книгу – Сагу о Форсайтах.
В Робин-Хилле, где Босини строит дом Сомсу – «в той роще, которую весна наполнила запахом земли и набухающих почек, пением птиц без числа, полчищем колокольчиков и нежной молодой травы,». Я недоумевала – ну, какие ж колокольчики весной, да и не растут они полчищами – и вот опять – «дальше, через вырубку, расчищенную топором дровосека, по смятому ковру колокольчиков»...
Удивительно всё же, что переводчика не удивил ковёр из весенних колокольчиков... А если и удивил, он виду не показал.
В голову приходит рассказ Бабеля... помню его очень смутно. И вот названия не помню... Мальчик хотел стать писателем и не знал, как называются деревья – и ему кто-то говорит – ну, какой же из тебя писатель, если ты не знаешь таких простых вещей...
У Ремарка в «Возлюби ближнего своего» немецкие эмигранты, которых пинают, как мячики, через разные границы, пытаются уцепиться за Францию – их высылают, а они возвращаются.
«Попросите, чтобы вас выслали через Базель. А вернетесь через Бургфельден. Из ресторана Штейфа позвоните в отель, находящийся в Сан-Луи, и попросите такси до Мюльгаузена, а оттуда — в Бельфорт.»
И сразу – ничего не понятно, – где ж находится этот Мюльгаузен? В немецкой Швейцарии, куда высылают через Базель?
И только, когда мы с Бегемотом тыщу лет назад добирались из Франции в Базель автостопом и стояли на дороге в восточной Франции, высоко подымая картонку с надписью Basel (жили мы тогда в Америке и не знали, что логичней было бы написать Bâle), и увидели людей с картонкой, на которой написано Mulhouse, мне открылась истина. Я изумилась тому, что люди стоят во Франции и не у самой границы, а уехать хотят в малоизвестный город в Германии, или в Швейцарии – как-то нелогично, – обычно проезжающим машинам показывают общеизвестные имена, пусть даже и промежуточных пунктов. И тогда мы всё ж поглядели на карту. Обнаружили, что город с таким дивным названием – он во Франции, и ремарковский Мюльгаузен – это Мюлюз.
Потом, читая в н-ный раз «Анну Каренину», я увидела, что Левин ездил изучать западные принципы сельского хозяйства в Мюлузу.
...
Как же мы повседневно изменяем то, что читаем, кроим под себя, под собственный опыт. Останавливаемся в недоумении, когда этого опыта не хватает, и лениво скользим дальше, не пытаясь связать концы с концами, не глядя в карты, справочники, не лезем в словари за незнакомыми словами...
Но зато до чего приятно заполнять дырки – штопать прочитанное – – учить хоть географию, хоть историю, хоть ботанику – собственными ногами, глазами, носом...
