без названия
Apr. 11th, 2013 05:32 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaИнтернет – сила. Проверила только что – «Операция Ы» – 65-ый год. Значит, в первую встречу с Васькой, которую я запомнила, мне было около одиннадцати.
С мамой они общались всю жизнь, с перерывами на Васькины разнообразные отъезды. Были друг у друга. По Васькиным словам, мама к нему приезжала, когда они в одном городе жили, уж раз в год точно, в какую-то их важную дату, – в одно ухо влетает, в другое вылетает, – почему-то отложилось – домой маму он всегда отправлял на такси – с Тихорецкого на Васильевский. И у нас Васька бывал, – наверно, чаще, чем раз в год.
И тут приехал – волосы дыбом, глаза сверкают – и повёл нас на «Операцию Ы», придя в ужас от того, что мы ещё не видели. Мне кажется, что мы ходили втроём с мамой, и что он в кино ржал как извозчик, или как ломовая лошадь этого извозчика (смутно помню из Бруштейн, что ржать, как ломовая лошадь, – это ещё хуже, чем как извозчик).
Но сильней поразил он моё воображение другим – мать наша замечательно исполняла великое произведение «Бывали дни весёлые, гулял я молодоооооооооой», – абсолютно натурально изображала языко-заплетанье и на-ногах-недержанье. «Шумел камыш» она как-то меньше любила. Но всё ж иногда была готова и этот шедевр спеть. Что-то же навело Ваську на поразившую меня фразу о том, что пьяный человек поёт не «шумел камыш», а «кумел шамыш».
А вот Машкино знакомство с Васькой, как ни странно, случилось раньше моего.
Я совсем этой истории не помню – интересно, где я была – в классики скакала, с наслаждением толкая банку из-под гуталина, на нашей почти безмашинной (две школы, детский сад, ещё чего-то...) Шестой линии, или гоняла по ней на одолженном велосипеде, или (Ваську я иногда дразнила рассказами про то, сколько бессмысленностей в детстве делала) сбрасывала с развилки на стволе старой толстой ивы в каком-то зелёном то ли дворе, то ли крошечном садике ломаную детскую коляску, и она с грохотом ко всеобщему восторгу валилась на асфальт, а может быть, с любимой подругой выслушивала рассказы «плохих мальчишек» – её соседей-второгодников про то, что девочки берутся из живота, а мальчики из попы?... Кто знает, что я делала, но меня не было дома.
Машке было года четыре, ну, от силы пять. И пришёл в гости Васька, и видимо, родителей дома не было тоже. Васька пришёл почему-то с большим ящиком.
И вдруг раздалось мяуканье, вполне натуральное, Машка очень удивилась, вроде не было у нас котокошки. Стала искать, думая, что Васька, может быть, с собой кошку принёс. Нету – в одной комнате нету, в другой нету, в коммунальном коридоре под шкафом с игрушками тоже нету, – тогда Машка обвиняющим голосом сказала: «Это вы мяукаете». – Ну, посмотри, ты же видишь, что я не мяукаю.
Васька сжалился – и показал ей, что мяукает ящик, только взял с неё честное слово, что родителям она об этом не скажет, – пусть они поищут кошку, когда придут.
И искали – под кроватью, в сортире под огромным окном (у нас сортир был, как танцзал, с окном), под вешалкой в прихожей, да мало ли где...
Вот так она вперые познакомилась с магнитофоном, – они тогда были громадные и очень удивительные. И с Васькой тоже познакомилась.
Васька любил рассказывать, как он меня в Рощине учил ловить миног – надеваешь на руку, дескать, капроновый чулок, и таскаешь миног прямо руками из речки Рощинки. Не помню этого совсем. Это было в довольно тяжкий момент – когда папа наш ухитрился сломать спину, доставая чемодан с антресолей. Он, стоя на стремянке, потянул один чемодан из-под другого – ну, первый соскользнул и бабахнул его по башке, со стремянки свалив на пол. Из головы потекла кровь, но чуть-чуть, скорую не вызывали, и папа жаждал всё-таки отправиться со мной в Павловск – в чемодан он лез за бадминтонными ракетками. Однако никуда не поехали, потому что у папы разболелась спина. И вечером в филармонию мы пошли с мамой вдвоём. Тогда мне было 12. На следующее утро папа отправился на работу, но там всё-таки пришлось идти в медпункт, откуда его отправили прямиком в травматологию в больницу Ленина.
Вечером из больницы позвонили маме и сказали, чтоб она срочно пришла. Вряд ли тогда я могла вполне ощутить мамино состояние, когда она, дрожа и не попадая в рукава, одевалась, чтоб ехать в больницу. Оказалось, что её вызвали всего лишь, чтоб выдать постоянный пропуск.
Травматология больницы Ленина, да любой советской больницы, – место сбора жертв пьянства. Был там один мужик, который полез пьяный к жене, когда она картошку чистила – ну, она и пырнула его ножом и живот, а потом с рыданьями бегала к нему в больницу.
Папа там учил польский, чтоб читать Лема, и писал оттуда смешные письма мне – первое было про то, что он не кот, раз не умеет падать.
Бабушка, папина мама, с которой мы жили, была, как всегда в мае, в отпуске в Цхалтубо, и мы до её возвращения всю историю от неё скрыли, а Машка – в санатории «Солнышко» для детей с положительным «манту», то бишь для детей, у которых по тогдашним представлениям была некая предрасположенность к туберкулёзу. Так что мама моталась между больницей и загородным санаторием, и сплавляла меня, когда могла кому могла. Вот, видимо, на выходные отправила к Ваське с Галей на дачу – ловить миног.
Ваську в нашем доме упоминали – со смехом и нежностью – как своего и одновременно безумного. Я слышала про смесь всех кровей – там и греки, и евреи, и эфиопы, и русские. Потом Васька добавлял – и татары, и поляки...
Но почему-то я не читала ни его стихов, ни переводов. Кажется, только что-то слышала про «Ворона».
Наверно, уже после Васькиного отъезда я раскопала у мамы в шкафу её старые тетрадки с переписанными от руки стихами, и там было «всё, что розово, слишком уж зелено, слишком молодо, ну и пусть. Перелюбится, перемелется, и придёт настоящая грусть.» И жутко удивилась – Васька воспринимался как явление – много крика, много волос, яростность, а уж никак не как лирический поэт.
Первой своей книжки «Земное пламя» он стеснялся, говорил, что редактор успешно выбрал худшее, да ещё в паре мест и подгадил изменениями. И всё же было там два-три славных стихотворения, ну и тогда всяко Васька ещё не вылупился, или верней, ходил ещё в гадких утятах. Хотя есть несколько очень старых стихов, где уже видно... Они так изумляют среди прочего...
Так или иначе – когда я прочитала в маминой тетрадке васькин стих, я безмерно удивилась, и никак не могла соотнести его с Васькой, который приходил к нам в гости.
И вот ещё что было в маминой тетрадке и в книжке «Земное пламя»:
* * *
Заплутайся в весне.
Так надёжно, чтоб не было осени.
Чтобы стёкла в окне
И ночами звенели от просини,
Чтоб в рассветном огне
Без следа растворились закаты,
Чтобы даже во сне
Мефистофель не требовал платы,
Чтоб назло седине
В небо кинуть еловою шишкой –
Заплутайся в весне. Заплутайся в весне
И навеки останься мальчишкой.
Павловск, 1961г.
Слабое, конечно, стихотворение, хотя «заплутайся в весне» – славно, но помню его с юности и не дала Ваське его выкинуть.
И уж мальчишкой-то он остаётся...
Как-то, когда я уже была классе не меньше, чем в восьмом, на каком-то вечере в доме писателей он сказал, что я на кого-то там похожа, на какую-то тогдашнюю поэтическую девочку, уж не помню, на кого. Это пришлось на странный кусок жизни, – когда собственная внешность очень меня беспокоила, одолевали комплексы на школьных вечерах, когда с кретинской причёской греческий узел я стояла у стенки и хотела, чтоб кто-нибудь из толстоватых прыщеватых мальчиков, которых во французской школе было на класс штук пять, пригласил плясать, удостоверив тем самым, что я не урод какой. Так что жутко радовалась, когда кто-нибудь из родительских друзей-мужиков что-нибудь хорошее о моём виде говорил. Как-то плакалась маме с её лучшей подругой, что вот все говорят, что Машка прям красотка, а я, вроде как, получается, что совершенно нет. А Машке было, надо полагать, лет 9, шмакодявка натуральная. И была я счастлива, когда мамина подруга процитировала своего тогда ещё нового мужика – дескать, он сказал, что «младшая хорошенькая, но старшая-то как хороша». Так что и Васька меня утешил, с кем-то сравнив. Кстати, или некстати, про педофилию – я вот была влюблена чохом во всех родительских друзей – ну, конечно, в кого больше, в кого меньше, но каждый обративший внимание был дорог. Ну, и вправду друзья были прекрасны!
А потом Васька намылился уезжать. И он стал довольно часто появляться в доме – один или с тогдашней женой Ветой.
Он в нашем кругу был одним из первых – уехавших. Собирали какие-то деньги, вальяжная Вета говорила, что она в Израиле откроет русский театр – я это твёрдо запомнила, хотя Васька утверждает, что не могла Вета такого говорить, и ни на минуту в Израиль они не собирались.
Трудно сказать, у кого ложная память, меня как раз тогда всё это интересовало очень по касательной. Я закончила школу, вокруг была толпа довольно разных людей, надо было решить, в кого влюбиться.
Я ходила по нашей Шестой линии в куртке, – бывшем мамином, как тогда говорили, пыльнике, от которого отрезали низ. Я в этой куртке, естественно, тонула, – наша мама была толстой красавицей – и толстой, и красавицей – один алкоголик на улице назвал её мадонной. На куртке на спине было написано «Лена», и меня окликали. Ещё там были нарисованы крокодил со свиньёй – мы с подругой в десятом классе написали некий свод правил общества великого Мушана, для которого крокодил и свинья были священными животными – «чти свинью и крокодила, буйшь Мушану очень милый».
В общем, меня тогда родительская жизнь интересовала мало. А Васька вот запомнил из тех времён маленькую Власту – эрделиху, которую мы взяли в преддверье переезда в новую отдельную квартиру. Машкина была эрделиха. Меня и собаки тогда не интересовали, – одни мужики.
После того, как Васька уехал, в газетах стали периодически появляться сообщения о нём – о гнусном антисоветчике и клеветнике. В одной из заметок говорилось, что он крестил свою жену Виолетту. Надо сказать, что я периодически Ваську этим дразнила, а он неизменно отвечал, что не он крестил, – поп крестил.
Лет уже сколько-то там назад мы ходили с Васькой на нашу с ним любимую сельскохозяйственную выставку. Там типичный сельский священник позапрошлого века, – в сутане, в чёрной шляпе ехал в тележке, которую тащил милейший серенький ослик.
Почему-то Васька этого служителя культа привлёк. Он к нам подкатил и стал набиваться Ваську благословить. Васька на своём довольно-таки безумном французском тут же ответил: «пусть меня благословит ваш ослик»...
Так мы ослика и не завели, да и утверждал Васька, что в договоре на квартиру сказано, что запрещено держать козу. Наверно, и ослика тоже нельзя. Я, правда, поленилась читать наш квартирный договор, длинный больно.
Периодически кто-то из нас вспоминал Горбовского:
«Рыжий ослик, родом из цирка,
прямо на Невском, в центре движенья,
тащит фургон. В фургоне дырка:
«Касса». Билеты на все представленья.
Ослик тот до смешного скромен.
Даже к детям он равнодушен.
Город — грохот так огромен!
В центре ослик. Кульками уши.
Скромный ослик...
Немного грустный.
Служит ослик, как я, —
искусству.»
......
Впрочем, почему-то мы оба вспоминали только конец, да ещё и неправильно –
«Скромный ослик. Кульками уши. Служит ослик, как я, - искусству».
....
С мамой они общались всю жизнь, с перерывами на Васькины разнообразные отъезды. Были друг у друга. По Васькиным словам, мама к нему приезжала, когда они в одном городе жили, уж раз в год точно, в какую-то их важную дату, – в одно ухо влетает, в другое вылетает, – почему-то отложилось – домой маму он всегда отправлял на такси – с Тихорецкого на Васильевский. И у нас Васька бывал, – наверно, чаще, чем раз в год.
И тут приехал – волосы дыбом, глаза сверкают – и повёл нас на «Операцию Ы», придя в ужас от того, что мы ещё не видели. Мне кажется, что мы ходили втроём с мамой, и что он в кино ржал как извозчик, или как ломовая лошадь этого извозчика (смутно помню из Бруштейн, что ржать, как ломовая лошадь, – это ещё хуже, чем как извозчик).
Но сильней поразил он моё воображение другим – мать наша замечательно исполняла великое произведение «Бывали дни весёлые, гулял я молодоооооооооой», – абсолютно натурально изображала языко-заплетанье и на-ногах-недержанье. «Шумел камыш» она как-то меньше любила. Но всё ж иногда была готова и этот шедевр спеть. Что-то же навело Ваську на поразившую меня фразу о том, что пьяный человек поёт не «шумел камыш», а «кумел шамыш».
А вот Машкино знакомство с Васькой, как ни странно, случилось раньше моего.
Я совсем этой истории не помню – интересно, где я была – в классики скакала, с наслаждением толкая банку из-под гуталина, на нашей почти безмашинной (две школы, детский сад, ещё чего-то...) Шестой линии, или гоняла по ней на одолженном велосипеде, или (Ваську я иногда дразнила рассказами про то, сколько бессмысленностей в детстве делала) сбрасывала с развилки на стволе старой толстой ивы в каком-то зелёном то ли дворе, то ли крошечном садике ломаную детскую коляску, и она с грохотом ко всеобщему восторгу валилась на асфальт, а может быть, с любимой подругой выслушивала рассказы «плохих мальчишек» – её соседей-второгодников про то, что девочки берутся из живота, а мальчики из попы?... Кто знает, что я делала, но меня не было дома.
Машке было года четыре, ну, от силы пять. И пришёл в гости Васька, и видимо, родителей дома не было тоже. Васька пришёл почему-то с большим ящиком.
И вдруг раздалось мяуканье, вполне натуральное, Машка очень удивилась, вроде не было у нас котокошки. Стала искать, думая, что Васька, может быть, с собой кошку принёс. Нету – в одной комнате нету, в другой нету, в коммунальном коридоре под шкафом с игрушками тоже нету, – тогда Машка обвиняющим голосом сказала: «Это вы мяукаете». – Ну, посмотри, ты же видишь, что я не мяукаю.
Васька сжалился – и показал ей, что мяукает ящик, только взял с неё честное слово, что родителям она об этом не скажет, – пусть они поищут кошку, когда придут.
И искали – под кроватью, в сортире под огромным окном (у нас сортир был, как танцзал, с окном), под вешалкой в прихожей, да мало ли где...
Вот так она вперые познакомилась с магнитофоном, – они тогда были громадные и очень удивительные. И с Васькой тоже познакомилась.
Васька любил рассказывать, как он меня в Рощине учил ловить миног – надеваешь на руку, дескать, капроновый чулок, и таскаешь миног прямо руками из речки Рощинки. Не помню этого совсем. Это было в довольно тяжкий момент – когда папа наш ухитрился сломать спину, доставая чемодан с антресолей. Он, стоя на стремянке, потянул один чемодан из-под другого – ну, первый соскользнул и бабахнул его по башке, со стремянки свалив на пол. Из головы потекла кровь, но чуть-чуть, скорую не вызывали, и папа жаждал всё-таки отправиться со мной в Павловск – в чемодан он лез за бадминтонными ракетками. Однако никуда не поехали, потому что у папы разболелась спина. И вечером в филармонию мы пошли с мамой вдвоём. Тогда мне было 12. На следующее утро папа отправился на работу, но там всё-таки пришлось идти в медпункт, откуда его отправили прямиком в травматологию в больницу Ленина.
Вечером из больницы позвонили маме и сказали, чтоб она срочно пришла. Вряд ли тогда я могла вполне ощутить мамино состояние, когда она, дрожа и не попадая в рукава, одевалась, чтоб ехать в больницу. Оказалось, что её вызвали всего лишь, чтоб выдать постоянный пропуск.
Травматология больницы Ленина, да любой советской больницы, – место сбора жертв пьянства. Был там один мужик, который полез пьяный к жене, когда она картошку чистила – ну, она и пырнула его ножом и живот, а потом с рыданьями бегала к нему в больницу.
Папа там учил польский, чтоб читать Лема, и писал оттуда смешные письма мне – первое было про то, что он не кот, раз не умеет падать.
Бабушка, папина мама, с которой мы жили, была, как всегда в мае, в отпуске в Цхалтубо, и мы до её возвращения всю историю от неё скрыли, а Машка – в санатории «Солнышко» для детей с положительным «манту», то бишь для детей, у которых по тогдашним представлениям была некая предрасположенность к туберкулёзу. Так что мама моталась между больницей и загородным санаторием, и сплавляла меня, когда могла кому могла. Вот, видимо, на выходные отправила к Ваське с Галей на дачу – ловить миног.
Ваську в нашем доме упоминали – со смехом и нежностью – как своего и одновременно безумного. Я слышала про смесь всех кровей – там и греки, и евреи, и эфиопы, и русские. Потом Васька добавлял – и татары, и поляки...
Но почему-то я не читала ни его стихов, ни переводов. Кажется, только что-то слышала про «Ворона».
Наверно, уже после Васькиного отъезда я раскопала у мамы в шкафу её старые тетрадки с переписанными от руки стихами, и там было «всё, что розово, слишком уж зелено, слишком молодо, ну и пусть. Перелюбится, перемелется, и придёт настоящая грусть.» И жутко удивилась – Васька воспринимался как явление – много крика, много волос, яростность, а уж никак не как лирический поэт.
Первой своей книжки «Земное пламя» он стеснялся, говорил, что редактор успешно выбрал худшее, да ещё в паре мест и подгадил изменениями. И всё же было там два-три славных стихотворения, ну и тогда всяко Васька ещё не вылупился, или верней, ходил ещё в гадких утятах. Хотя есть несколько очень старых стихов, где уже видно... Они так изумляют среди прочего...
Так или иначе – когда я прочитала в маминой тетрадке васькин стих, я безмерно удивилась, и никак не могла соотнести его с Васькой, который приходил к нам в гости.
И вот ещё что было в маминой тетрадке и в книжке «Земное пламя»:
* * *
Заплутайся в весне.
Так надёжно, чтоб не было осени.
Чтобы стёкла в окне
И ночами звенели от просини,
Чтоб в рассветном огне
Без следа растворились закаты,
Чтобы даже во сне
Мефистофель не требовал платы,
Чтоб назло седине
В небо кинуть еловою шишкой –
Заплутайся в весне. Заплутайся в весне
И навеки останься мальчишкой.
Павловск, 1961г.
Слабое, конечно, стихотворение, хотя «заплутайся в весне» – славно, но помню его с юности и не дала Ваське его выкинуть.
И уж мальчишкой-то он остаётся...
Как-то, когда я уже была классе не меньше, чем в восьмом, на каком-то вечере в доме писателей он сказал, что я на кого-то там похожа, на какую-то тогдашнюю поэтическую девочку, уж не помню, на кого. Это пришлось на странный кусок жизни, – когда собственная внешность очень меня беспокоила, одолевали комплексы на школьных вечерах, когда с кретинской причёской греческий узел я стояла у стенки и хотела, чтоб кто-нибудь из толстоватых прыщеватых мальчиков, которых во французской школе было на класс штук пять, пригласил плясать, удостоверив тем самым, что я не урод какой. Так что жутко радовалась, когда кто-нибудь из родительских друзей-мужиков что-нибудь хорошее о моём виде говорил. Как-то плакалась маме с её лучшей подругой, что вот все говорят, что Машка прям красотка, а я, вроде как, получается, что совершенно нет. А Машке было, надо полагать, лет 9, шмакодявка натуральная. И была я счастлива, когда мамина подруга процитировала своего тогда ещё нового мужика – дескать, он сказал, что «младшая хорошенькая, но старшая-то как хороша». Так что и Васька меня утешил, с кем-то сравнив. Кстати, или некстати, про педофилию – я вот была влюблена чохом во всех родительских друзей – ну, конечно, в кого больше, в кого меньше, но каждый обративший внимание был дорог. Ну, и вправду друзья были прекрасны!
А потом Васька намылился уезжать. И он стал довольно часто появляться в доме – один или с тогдашней женой Ветой.
Он в нашем кругу был одним из первых – уехавших. Собирали какие-то деньги, вальяжная Вета говорила, что она в Израиле откроет русский театр – я это твёрдо запомнила, хотя Васька утверждает, что не могла Вета такого говорить, и ни на минуту в Израиль они не собирались.
Трудно сказать, у кого ложная память, меня как раз тогда всё это интересовало очень по касательной. Я закончила школу, вокруг была толпа довольно разных людей, надо было решить, в кого влюбиться.
Я ходила по нашей Шестой линии в куртке, – бывшем мамином, как тогда говорили, пыльнике, от которого отрезали низ. Я в этой куртке, естественно, тонула, – наша мама была толстой красавицей – и толстой, и красавицей – один алкоголик на улице назвал её мадонной. На куртке на спине было написано «Лена», и меня окликали. Ещё там были нарисованы крокодил со свиньёй – мы с подругой в десятом классе написали некий свод правил общества великого Мушана, для которого крокодил и свинья были священными животными – «чти свинью и крокодила, буйшь Мушану очень милый».
В общем, меня тогда родительская жизнь интересовала мало. А Васька вот запомнил из тех времён маленькую Власту – эрделиху, которую мы взяли в преддверье переезда в новую отдельную квартиру. Машкина была эрделиха. Меня и собаки тогда не интересовали, – одни мужики.
После того, как Васька уехал, в газетах стали периодически появляться сообщения о нём – о гнусном антисоветчике и клеветнике. В одной из заметок говорилось, что он крестил свою жену Виолетту. Надо сказать, что я периодически Ваську этим дразнила, а он неизменно отвечал, что не он крестил, – поп крестил.
Лет уже сколько-то там назад мы ходили с Васькой на нашу с ним любимую сельскохозяйственную выставку. Там типичный сельский священник позапрошлого века, – в сутане, в чёрной шляпе ехал в тележке, которую тащил милейший серенький ослик.
Почему-то Васька этого служителя культа привлёк. Он к нам подкатил и стал набиваться Ваську благословить. Васька на своём довольно-таки безумном французском тут же ответил: «пусть меня благословит ваш ослик»...
Так мы ослика и не завели, да и утверждал Васька, что в договоре на квартиру сказано, что запрещено держать козу. Наверно, и ослика тоже нельзя. Я, правда, поленилась читать наш квартирный договор, длинный больно.
Периодически кто-то из нас вспоминал Горбовского:
«Рыжий ослик, родом из цирка,
прямо на Невском, в центре движенья,
тащит фургон. В фургоне дырка:
«Касса». Билеты на все представленья.
Ослик тот до смешного скромен.
Даже к детям он равнодушен.
Город — грохот так огромен!
В центре ослик. Кульками уши.
Скромный ослик...
Немного грустный.
Служит ослик, как я, —
искусству.»
......
Впрочем, почему-то мы оба вспоминали только конец, да ещё и неправильно –
«Скромный ослик. Кульками уши. Служит ослик, как я, - искусству».
....
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2013-04-11 04:10 pm (UTC)Но настоящая жизнь еще "садовей и улейней".
Вот у вас тут как раз про про это , в этом сегодняшнем посте.
Спасибо.
no subject
Date: 2013-04-11 04:10 pm (UTC)Щёлкни меня по любопытному носу и не отвечай, если вопрос совсем неуместный, ага?
no subject
Date: 2013-04-11 04:12 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 04:15 pm (UTC)А на какой улице в Рощино жил Васька?
У моей мамы дача на Сосновой 34. Они там в то время тоже жили. И моя тетя кстати ходила в ту же школу что и вы.
no subject
Date: 2013-04-11 04:18 pm (UTC)Ну, смотри - выросла - это всё ж сильное преувеличение, я его видела время от времени, нечасто, всё ж родительская и его компании были разные.
Комплекса совершенно не было. И как тебе сказать, - ну, когда мы встретились на другом витке, у меня было ощущение, что старшая, наверно, всё-таки я.
Родители - про это я потом расскажу подробней - папа с безмерным удивлением. Но мне ничего не сказал, у нас не было принято мешаться в дела детей.
Маме сообщил Васька в свой приезд в Россию непосредственно перед тем, как мы стали вместе жить. С объяснением, которое я предложила, что я его выбрала за юность. А папе мама сказала.
no subject
Date: 2013-04-11 04:24 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 04:27 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 04:28 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 04:28 pm (UTC)О, "выбрала за юность" - это мне нравится, это я понимаааааю! :)))
no subject
Date: 2013-04-11 04:30 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 04:33 pm (UTC)На автобусе от станции -- остановка около хозмага. Оттуда вниз к речке, через плотину и вместо озера
направопардон, налево, конечно. Озеро остается сзади, а речка -- справа.no subject
Date: 2013-04-11 04:40 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 04:49 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 04:58 pm (UTC)Странно, с Василием мама была дружна, но я его совершенно не помню. А вот стихи - помню, лет с 13-14. Только я их не читала, их мне читали наизусть мамины друзья. И какие-то стихи на всю жизнь стали любимыми.
no subject
Date: 2013-04-11 05:45 pm (UTC)Вот и не верь в судьбу. читается как роман.
no subject
Date: 2013-04-11 05:51 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 05:54 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 06:07 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 06:57 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 07:11 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 07:18 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 09:01 pm (UTC)А Сосновая недалеко от сельхозтехники. Туда 304 ходил, он перед кинотеатром Карелия поворачивал направо. Там дома строили в 50-х.
А еще я помню как мне всегда хотелось на пляж на том другом берегу. Мы с бабушкой всегда купались на том что за мемориалом. А мне казалось что тот напротив какой-то особенный. А мама моя не любила ходить на пляжи где много людей. Поэтому всегда хожила на островок у пожарной станции. А потом стало популярно ходить на плаж у ДЭУ ( что это?) Он был за кольцом 303.
Хочу обратно в Рощино! И Зеленогорск! Но туда обратно в 70-80 годы. :-)
no subject
Date: 2013-04-11 09:06 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 09:06 pm (UTC)no subject
Date: 2013-04-11 09:07 pm (UTC)