Ещё лондонское

[mbla]

Мы зашли в Национальную галерею, к Ван-Гогу.

Там среди знакомых картин оказалась одна, которую то ли я не видела, то ли не помнила – высокая трава, бабочки и самый низ древесных стволов.

Я смотрела на неё и представляла, как ищу кадр, как ложусь в траву, по всякому поворачиваю экранчик аппарата, настраиваю зум и никак не могу решить, где отрезать верх деревьев... Что ж, ещё на выставке Моне я поняла, что когда начинаешь фотографировать, вИденье композиции, в том числе живописной, меняется...

...

А на другой стене – кипарисы у края поля, да небо с курчавыми облаками.

Я смотрела на пойманную в клетку картины душу пейзажа, а она глядела на меня – и меня захлёстывала перемешанная с любовью пронзительная невозвратность. И непролитые слёзы...

Живой Васька рядом...

Глядишь, глядишь на кудрявые облака, на ветер в кипарисах... И не потрогать тёплые стволы...

В соседнем зале бульвар Писарро, и фонари зажигаются, и в лужах слабо дрожат...

Невесомый парижский снег...

У Моне стога сена и несколько пирамидальных тополей...

И вся моя жизнь глядела со стенок... И обнимала меня... А протянешь руку – мазки, краска...

Когда мы уже ушли, Лена сказала Коту: «видишь, героическим усилием я не разревелась перед Ван-Гогом».

Наша мама часто плакала в филармонии. Всегда, когда исполняли её любимую Шестую Чайковского...

Перед этими кипарисами, под курчавыми облаками...

Вся невозратность, вся невозможность удержать...