(no subject)

[mbla]

В субботу в лесу Рамбуйе показывали нам мир без нас – тихий,  жёлто-рыжий.

На опушке за изгородью перефыркнулись лошадки, да мохноногий пони перетаптывался в траве.

Чёрные грузди стояли мокрые, прогнившие от сырости, – немым укором – лучше в соленье, чем так погибать.

А какие-то встреченные полудохлые подберёзовики мы сунули в мешок и всё-таки взяли с собой.

Птицы, оставшиеся зимовать нашей незимней зимой, что-то невнятное бормотали среди стынущих деревьев.

Берёзы и буки еле светились в длящихся весь день сумерках.

А потом под вечер вдруг включили свет из-под туч – на вереск, на песок,  на траву. Будто сцена осветилась.
И уезжали мы из лесу золотым берёзовым коридором. Длящимся предзимьем.

Зная, что без нас будут падать листья, кабаны топтаться по ночам, к оленихе, увиденной из машины,  придёт приятель...

Мы, зрители, всё обращаем в картинки в книге, – под папиросной бумагой, как в тех детских старинных, сто лет не виденных.

И глядит медведь из-под раззолоченной осенней берёзы, звери разговаривают, как им и положено, Васька ворчит, что нечего нам сыроежки собирать, а я отвечаю – Бабаня их так любила.

Папиросная бумага шуршит.  После субботы воскресенье. А там и новая неделя. И вот она уже к концу идёт.

На липовой ноге, на берёзовой клюке...