(no subject)

Предыдущее

Про Марью, про Синявского, про кошку Каспарку, про рыжего кота

Весной 92-го, как раз, когда жил у нас котёнок Яшка, впервые пришла к нам в гости Марья Синявская.

Васька с Синявскими, оказавшись в разных политических лагерях, не общался много лет. И вот как-то на каком-то русском сборище, происходившем днём, когда я была на работе, Васька повстречался с Марьей.

Кажется, он забыл мне сразу про это рассказать, а через некоторое время по какому-то поводу мы вспомнили о Синявских, и Васька вдруг говорит: «Марья была очень приветлива и спрашивала, чего я не звоню».

Ну, я Ваське и предложила взять, да позвонить, – мне-то Синявские всегда были очень симпатичны, а Андрей Донатович после бостонской конференции и его лекций в Сорбонне казался просто умнейшим небожителем. И книги его я очень любила.

Кстати, часто ведь как раз не хочется знакомиться с человеком, которого любишь по книгам, – иногда подозреваешь, что личное знакомство только подпортит любовь к книжкам, – но с Синявским страшно не было, – после его лекций он казался удивительно близким. И потом эта его принадлежность к волшебному миру настолько очевидна была – хотя только уже после его смерти, когда я открыла его книжку о русском фольклоре и прочитала, что у Лешего пробор справа, я поняла, в чём дело – ну да, конечно, он Леший, о себе ведь рассказывает.

«А пробор у Лешего справа, тогда как у людей он всегда слева».

И кто ж не захочет с Лешим познакомиться?

Васька позвонил, и Марья тут же напросилась в гости. То есть мы-то думали, что напросились Синявские, ан нет – когда мы за ними заехали, выяснилось, что только Марья.

От нас до Синявских, как Васька утверждает, по счётчику пять километров. Синявские не водили машину, – впрочем, имеет смысл говорить только про Марью – представить себе Андрея Донатовича за рулём невозможно при самом отважном полёте фантазии.

Не потому, что по каким-то загадочным причинам он не мог бы водить машину, а просто – зачем ему это? Синявский не любил делать что-нибудь такое, чего можно запросто не делать.

Многие люди возмущались тем, что Марья всегда его перебивала и отодвигала в сторону на всяких встречах с журналистами и прочей общественностью, в телевизоре, – дык это потому только, что Андрею Донатычу так было сильно удобней, а Марья своего Андрея-Абрама защищала и прикрывала не как наседка, а как натуральная орлица!

Когда-то ещё в самом начале парижской жизни, до ссоры, Синявский как-то в ответ на чьё-то возмущение тем, что он никогда не вступает в пререкания, тихонько сидит в стороне и глазом зыркает, сказал, что чего ему лаять, когда у него собака есть...

И как же удобно не уметь брать деньги по карточке из банкомата, не говорить по-французски, – сидеть у себя в кабинете и книжки писать, ну, может, иногда поглядывая на глицинию за окном, ползущую по старой слегка потрескавшейся стенке...

Глициния, кстати, не просто так глициния, – толстенные ветки, чуть не с руку, море цветов…

Однажды с кем-то из синявских многочисленных гостей приключилась вот какая история. Синявские куда-то уехали, и одинокий гость жил в комнате на третьем этаже. Ночью тишина, только совы иногда ухают, да ветка в саду затрещит. И вдруг раздаётся на третьем этаже стук в окно. Тук-тук-тук. Во тьме в глухую ночь. Ну, известно всем, что когда Марья отправилась в начале парижской жизни в хозяйственный магазин за шваброй, у неё спросила продавщица: «Вам завернуть, или так полетите?» Но ведь Марья в отъезде, чего б ей ночью в собственный дом на метле возвращаться? Дрожащий гость всё-таки подошёл к окну, – фер-то кё – из-за стекла с глицинии на него поглядели зелёные глаза кошки Каспарки.

Из дому Синявский выходил – ездил в город лекции читать, да и по миру они разъезжали (Марья наверняка любила разъезды куда больше него – конференции, встречи, издатели…), но главная жизнь проходила в кабинете за стареньким подслеповатым макинтошем, который они купили, когда компьютеры в личном пользовании только стали появляться.

Однажды я, огорчаясь, что садом вокруг дома так мало пользуются, спросила у Синявского, не хочет ли он там летом работать, – а он в ответ прямо чуть руками не замахал – как можно, ведь бумажки от ветра разлетятся.

Сад заросший – из русской литературы рубежа веков – прошлого и позапрошлого, стоял пустой и тихий, в траве весной зацветали нарциссы и тюльпаны, из луковиц, оставшихся от прошлых владельцев. Синявскому сад был не нужен, а у Марьи руки до него не доходили – сад был только довеском к дому.

Ваське всегда очень хотелось иметь сад, достоинства дома он оценивал только достоинствами сада – участка – большой участок – отлично, а ради маленького чего с домом-то заводиться. Я в жизни не возилась в саду, дачу мы снимали и соответственно ничего на участке не растили, но я очень нежно отношусь к литературным садам – бунинским, чеховским, и чай на балконе, куда лезут деревья, мне всегда представлялся символом устоявшейся благополучной ностальгической жизни. Если люди в сад выходят, если чай на балконе пьют, то всё в порядке, жить можно…

( Read more... )