(no subject)

Мы с Таней стояли на мосту, высоченном каменном пешеходном мосту, через который проходит велосипедная дорожка, проложенная на месте бывшей узкоколейки. Глядели мы на быструю воду – Дордонь сейчас несётся, побулькивая после майских дождей. Под самой поверхностью качались, тянулись, пытались унестись вместе с рекой, да грехи не пускали, длинные зелёные то ли речные подводные травы, то ли попросту волосы речных русалок. Одно из самых последних светлых воспоминаний с мамой, когда болезнь её уже началась, но ещё её не стёрла, ещё можно было пытаться закрыть глаза и попытаться поверить, что всё не так страшно, – мы с ней стояли на мосту в Риме вечером в темноте, почему-то вдвоём (где папа был?), в Тибре плавали маслянистые огни – мы глядели то на isola Tiberina, то в чёрную с золотыми пятнами воду, и мама сказала, что на воду может смотреть бесконечно. Я знала, что она может. Это всегда было.

Мы с Таней дальше пошли, иногда встречая людей – кто пешком, кто на велосипеде, по двое, небольшими группами, с собаками и без ¬– светлым весенним вечером народ вышел на променад – как в Париже на пешеходную набережную.

Анри говорил, что первые трактора он увидел в Алжире у колонистов во время алжирской войны. В Гролежаке пахали на волах. Моник рассказала, что во время войны местные девушки носили на голове корзинки с яйцами – на рынок в Сарла. Шли с корзинками на голове и босиком. Сабо по праздникам надевали. А до Сарла десять километров.

А теперь вот вечерний проеменад. Милейший кооперативный магазин, где по очереди молодые ребята сидят за кассой. И в небольшом супермаркете у входа на этажерке корзиночки с клубникой, и тут же фотка Алена, который эту клубнику вырастил.

Таня примирилась с тем, что кроликов ей не догнать, она теперь застывает на дорожке и смотрит – театр – не каждый день собаке удаётся наблюдать за кроличьей жизнью – а они совсем не стесняются и не опасаются – кто сидит в позе суслика, а некоторые бегают явно наперегонки.

Говорят, из лесу, к которому наш хутор прислонился, рано утром и поздно вечером выходят косули. Вчера ночью я решила прогуляться чуть-чуть в темноте в надежде повстречаться с кем-нибудь, но никто ко мне не вышел – а вот звуки – самые разные – и уханье, и какое-то потрескивание, и молодецкий посвист – в очередной раз я устыдилось, что не понимаю лесных и полевых разговоров.

Но я стала определять все попадающиеся растения – ну, как не знать «истинных имён»? И обнаружила, что здесь кизиловое раздолье. Мы никогда тут не были в сентябре, когда кизил созревает, так что ягод не видели, а цветов я не опозновала – ну, такие белые соцветья. В Нормандии, где много кизила, и здесь тоже, множество пещер –троглодитские места – может, родственные почвы здесь и там – вот и кизил.

Но, конечно, определять растения по фоткам, которые скармливаешь телефонному софту, – чистая профанация. Поэтому и не запоминаю я ни фига – то ли дело определитель Нейштадта – препарируешь цветочек, считаешь тычинки, ищешь шпорец – хочешь-не хочешь – запомнишь.

Я уже и Молодому Мармоту, которому хочется про всё знать «что это», показывала как устроен цветок акации – каждый цветочек в соцветье – это лодочка с парусом и вёслами.

Гугл – наш постоянный соглядатай – зачем-то вдруг сообщил мне, сколько я прошла пешком за месяц. Увидев, что в апреле пройдено двести километров с гаком (вон она где, неделя у Франсуа в Провансе), я в очередной раз подумала – вот бы по дорогам – через лес, через поле, через деревни – пейзаж будет меняться, – от себя не уйти, а от времени? – но ведь бодливой корове…