Диме Бавильскому

[mbla]

Для paslen

Наш папа после окончания института работал в Метрополитене. А там и у инженеров расписание было такое, что ночью надо было выходить.

Я этого времени не помню, маленькая была, но очень люблю папин рассказ о том, как он как-то раз возвращался домой ранним-преранним утром. Ехал в трамвае с бабками и тётками, которые везли на рынок картошку из пригородов. И вот услышал он, как одна бабка другой говорит: «наш Ванька, что твой Женька Онегин. Все встают, а он только спать ложится.»

***
«Над вымыслом слезами обольюсь». Литература – лучшее лекарство от того одиночества, которое в любой жизни заложено, потому как помирать всё равно, хошь-не хошь, а придётся. И погружаешься в чужую жизнь, в чужое бессмертие, обеспеченное тем, что вон же книжка написана.

Когда лет в 12, наверно, я в первый раз прочитала «Войну и мир» больше всех я любила, конечно же, князя Андрея. Потом любила Пьера, в более поздних чтениях. А потом опять к Андрею вернулась.

Входишь в чужую жизнь, в зазеркалье чужого окна, садишься в кресло, пьёшь чай, или вино, болтаешь.

«Писатель книгу долго пишет, он разговоры наши слышит…»

Я не слишком люблю интеллектуальную прозу – редко вдруг оказывается, что автор «попадает» – когда вдруг рассуждение отливается в абсолютную точность. Вот «Тлён», вот «Вавилонская библиотека», вот «Солярис».

У Пруста рассуждения мне только мешают – а вот как церковь в Комбре становится всё меньше и меньше, когда постепенно от неё отъезжаешь, или когда расписание поездов «Камышинской веткой читаешь» – я больше люблю вариант «в пути», чем «в купе»

Алис Мунро в предисловии к какой-то своей книжке рассказала, как стояла у окна в библиотеке, а за окном снег падал. А потом появились откуда-то сани, в них дрова какие-то… И она оторваться не могла, и стал возникать рассказ. И я этот снег за окном запомнила сильней, острей чем её рассказы, к которым я хорошо отношусь, но этот снег важней.

Comments

[paslen.livejournal.com]

Мне всегда казалось, что рассуждения - нечто отвлеченное, абстрактное, заочное. Теория суха, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет...

У Пруста же все зеленеет, Лен, или, как мы в детстве писали, "зенелеет": это не рассуждения, то есть, не вставки и не отступления, не коридоры и переходы (нежилые помещения), но вполне функциональные, в том числе и по сюжету, детали, символизирующие и обозначающие всяческие там длительности.

Для меня (а у всех оно разное) сила Пруста в том, что он построил безотказно работающую конструкцию, изображающую человеческое мышление в его движении и развитии. "Поиски" же вообще не про то, что писано, не про вот этих вот людей, мужчин и женщин, но про то как извилини устроены и работают.

Развернутая и действующая модель, таким образом, извлекаемая из числа очевидных литературных и беллетристических предметов. Все становится на свои места, если считать (совершенно справедливо), что это не изящная словесность, но объект, лаборатория, стенограмма процесса, выраженная в художественных формах, но они тут не цель, а средство. Вот как в иконе средство живопись, а цель молитва у сакрального объекта (первое что пришло в голову как пример разницы между медиумом и его назначением).

Мне как раз Пруст тем и мил, что выводит литру за рамки литры. Вот и отношение к нему (в том числе и поэтому) должно быть (ок, может быть) иным. Это не просто глазами по строчкам водить и следить за событиями, но это тренажор для мозгов переделки. Я другой такой книги не знаю, Лена, после которой другим становишься. Как школу какую закончил (не курсы даже) или вот судьбоносно съездил куда.

[mbla.livejournal.com]

А мне Пруст, важность которого я не умаляю, кажется усвояемым с первого раза что ли - да, о становлении мышления, но с того момента, когда ты понимаешь, как это, мне он начинает казаться слишком длинным. Мадленка усваивается с первого прочтения, и многое другое, и я могу перечитывать избранные места, но мне очень много лишнего, то есть именно потому что Пруст о становлении мышления, он для меня более одноразовое чтение, чем о людях, - люди сильней меняются. А книг, после которых меняешься, мне кажется, много.

[paslen.livejournal.com]

Поскольку это про процесс и про процесс мышления то, если по мне, книга эта обречена меняться вместе со мной.
И, в самом деле, Лена, каждый раз когда я берусь перечитывать "Поиски" (сейчас я внутри "Любви Сванна", как раз), то обращаю внимание на что-то другое, на новую грань или ракурс.
Сюжет не меняется, конечно, но сюжет там вообще неважен и не при чем.
Я как раз и наблюдаю (особенность моего чтения и восприятия в этот раз) как Пруст играет в "обычный роман", в "литературу", но штука в том, что это шире нее. И это не от того, что мой фетиш, но потому что реально явление.

[mbla.livejournal.com]

Так любая хорошая книга меняется вместе со мной. Пожалуй, Война и мир для меня сильней меняется, чем Пруст. И любаая значительная литература явление. В Прусте мне очень мешает сюжет, знаешь, почему - я не могу заставить себя относиться по-родственному к изнеженному мальчишке. Ерунда, конечно, но мешает. Как раз книги о людях на мой взгляд меняются за жизнь сильней, потому что меняются люди. Ну и ещё - для меня литература намного крупней философии, скажем, фактически, для меня ничего больше литературы быть не может - она и есть самое большое

[paslen.livejournal.com]

Война и мир, кстати, еще одно исключение из всех возможных правил. Я думаю, что в истории вообще остаются именно такие книги, которые являются исключениями и нарушают все возможные правила, но конструктивно - продолжая и развивая их, создавая "новый канон". Это я еще по живописи понял, когда пытался объяснить в чем значение таких художников как Ротко или Свомбли - великим художником является тот, кто расширяет возможности нашего зрения - когда не было, а вдруг возникло практически на пустом месте и теперь не отменимо, теперь нам этого не развидеть. Так и Пруст с Толстым дают такой опыт, который шире всех возможных рамок и воспринимается под девизом: "а что так можно было?"

Твое замечание про "изнеженного мальчишку" сначала показалось мне странным, так как я принимаю это как данность - вот мне задают такие параметры игры и я должен умещать свои запросы в границах, очерченных автором. Так правильнее потому что сытнее. Продуктивнее. Потом стал думать почему я воспринимаю это так, а не иначе. Потому что "изнеженный мальчик", как и "жестоковыйный" или же "меланхолический", да и какой угодно, есть в каждом. Как Ленин - в тебе и во мне. То есть, автор дает нам вот такую часть спектра и в этой части он оказывается максимально точным и убедительным, оттого и матери-истории ценным. Пруст хорош тем, что максимально точен в описании изнеженного барчука, а моя задача отыскать этого барчука в себе. Вот в чем задача! Пользоваться чужими достижениями, чтобы пережить свои эмоции и чувства, так как я никогда не буду жить в Париже и вращаться в высшем обществе. Но если я солидаризуюсь с автором, то он, своей текстовой волной, вынесет меня туда, где я сам никогда не окажусь. Это ли не чудо?

[mbla.livejournal.com]

Ну, остаются не только великие книги, но и хорошие. Нас окружает мир людей из литературы, которые вполне себе живее всех живых.

И опять - то, что ты про Пруста - я про уймищу хороших книг. Опять, не обязательно великих. Я никогда не буду гувернанткой в семье, как Джейн Эйр, но я проживаю этот опыт, и со старым Форсайтом проживаю опыт, и с князем Андреем, и с Гансом Касторпом.
И для меня недостаточк Пруста именно в том, что проживаемый опыт изнеженного мальчишки мне не так уж ценен. Но опять - повторяю - детали у него - и церковь, и расписание, и столовая с видом на море, и пожилая еврейская пара у пляжа на скамейке, и мадленка, и собственная комната, когда просыпаешься, и боярышник - без этого никуда, а всё длинное остальное для меня не более, чем связки, и мне не слишком интересные. Про современное искусство мы уже говорили - мне хватит пальцев одной руки, чтоб назвать тех, кто мне что-то открыл после середины двадцатого века. По большей части мне умозрительные построения оказываются ненужными.

[paslen.livejournal.com]

Вот, Лена, ты очень кстати вспомнила Джейн Эйр - она мне так же далека, как балованный, болезненный ребенок и что теперь - не читать ее?

[mbla.livejournal.com]

Ну, слушай, читать - не читать - это совсем другое дело. Речь, кстати, идёт скорей о перечитыванье, не о первичном чтении. Я как раз Джейн Эйр перечитывать могу. Мне она не чужая, но даже не в этом дело - она мне приближает, делает родной ту вот Англию с изгородями и полями, и мне как раз Джейн (чуть не первая феминистка) вполне близка. Но опять же - я только о том, что мешает. Я перечитывать Пруста могу кусочками, урывками, подряд начинаю скучать - потому что местами балованный барчук, ну, совсем чужой. А местами родной - вот как с чтением расписания. И собственно, точность, вроде мадленки, совершенно общечеловеческая.