mbla | (no subject)

Пять лет мы тут не были. А до того каждый год – с 2002-го.
Первая дача, которую мы сняли. До того только кемпинги, палатка. В голову не приходило деньги потратить на «роскошную» жизнь, ну, собственно, и не было денег-то.

***
Дом 18-го века с башенкой, как почти все здешние старые дома, — жёлтый кирпич, вьющиеся розы и башенки, чаще прямоугольные, чем круглые. Его долго не удавалось продать. Деревенские дома плохо продаются, хоть и часто люди, когда выходят на пенсию, возвращаются в родные деревни. А теперь ещё и те, кто может работать удалённо, тоже иногда уезжают из городов.

Анри умер от скоротечного рака, за несколько месяцев. Я разговаривала с ним по телефону, звонила ему в больницу, откуда он вышел один раз – на рождественский вечер посидеть со всеми за столом. И он всё говорил, что «c’est la vie », и ещё, что мы сможем приезжать после его смерти… Ему важно было. Он умер в феврале. Во Франции нет эвтаназии, но человека могут погрузить в глубокий сон, от которого он не проснётся. Врач спросил: «Вы уверены, месьё Карбонель?»

Дом по завещанию достался сыну Анри, живущему в Бордо, но он совсем был ему не нужен.

Купил дом учитель французского из лицея в городке Сарла. Приятный, но не очень общительный. Моник его видела, но практически незнакома. Не может она подходить к дому Анри. Ну, и в 88 лет с больными коленями она без сопровождения не выходит за калитку.

Анри с Моник с тех пор, как Моник вышла на пенсию и переехала к Анри, – 20 лет с гаком – жили в доме у Моник, напротив, через дорогу, а дом Анри сдавали дачникам.

Анри умер в феврале 2018-го, а в апреле мы приезжали повидаться с Моник. Дом стоял закрытый, погружённый в себя. Но вились розы по стене. Цвела сирень.

Меня притягивает этот дом – и страшно к нему подходить, и так хочется заглянуть внутрь. И погладить стенку. Вечером мы с Таней мимо шли, голос услышали. Кажется, один. Наверно, учитель по телефону разговаривал. Дверь открыта, но не заглянешь, занавеска задёрнута. Только вот кроссовки на крыльце стоят. Заперт сарай, где Анри хранил всякую сельскохозяйственную хрень, и скаутскую шапочку с козырнегоьком на гвоздь вешал. Пуст и закрыт двор, где куры жили и одно время гуси. Пока их не пришлось отдать на ферму второго сына, потому что они повадились ходить к магазину и щипать там прохожих. Моник сейчас вспомнила, как сварливый старший гусь больно ущипнул Анри за ногу, и он пальцем ему грозил и говорил ему: ты себе смертный приговор подписываешь, гусь, ещё посмей меня несколько раз укусить! Гусей отдали под честное слово, что их не убьют, что будут они жить до старости и щипать, кто под клюв попадётся.

Гусыня однажды прошлась по мокрому цементу, и у неё лапы воспалились, повезли её к ветеринару. Там спросили, как гусыню зовут, как её записать. Её Аглая звали, и в клинике над таким не-гусиным именем смеялись. Гусыня вела себя очень благонравно, не кричала, и только когда уже на мост въехали у самого дома, вытянула шею и заговорила – узнала, что уже у себя, обрадовалась. Ветеринар велел делать гусыни ванночки с лекарством для лап, и за два дня всё прошло.

Любимая корова после родов не могла встать. И когда её подняли и выпустили на траву, то решили вечером не загонять её в стойло, чтоб там не ложилась. Оставили её на лугу. А на следующий вечер пошёл дождь, и Анри помчался к ней с попонкой, укрывать. Корова очень после этого стала нежная, очень ценила заботу.

Мы сидели у Моник в залитой светом комнате, кофе пили, болтали. Её старшая дочка Кларис, всю жизнь преподававшая в учительском институте, сумела так перепланировать старый тёмный дом, что у Моник теперь спальня внизу, не надо ей больше подниматься по лестнице. Несколько месяцев работы длились, только что Моник устроилась у себя, уже окончательно. Не понимаю, как Кларис сумела так придумать, что старый темноватый деревенский дом стал светлым и просторным. Сейчас Кларис выходит на пенсию и переезжает к Моник. Она и так уйму времени здесь проводит. Наверно, займётся деревенской общественной деятельностью, станет в мэрии советницей, может, избираться будет. А младшая дочка Кароль в Канаде, но тоже, как выйдут, на пенсию они с канадским мужем переедут во Францию – думают жить наполовину в Париже, в той квартире, где сейчас Кларис, наполовину в деревне. И даже внук Ахилл с женой и дочкой собираются переехать во Францию. Моник на компе гордо показывала мне фотки правнучки – кудрявой рыжей полоуторогодовалой девчонки – мама у неё ирландка. Во Франции она будет ближе к родителям.

Кларис хочет жить в лесу, и коз завести. Кур тоже хочет. И вообще, чтоб разные звери рядом. Моник и Кларис обе вегетарианки, из тех, кто ест рыбу и яйца. Что до кур – Анри их нежно любил. По вечерам ходил закрывать курятник, сказать курицам и петуху спокойной ночи, каждую курицу в клюв поцеловать, а петуху грудку почесать.

Когда-то Кларис купила дом в совсем маленькой деревне, спиной к лесу прислонённый. Она рассказывала про олений гон. Говорила, что когда в первый раз ЭТО услышала, сразу поняла, что – оно. А я сразу опознала слово brame, которого не знала. Кларис тогда жила с другом, с которым потом разошлась. А дом продала ещё до смерти Анри. «Ну, и пока не поселится она в лесу, – не оставит меня одну» – вздохнула Моник.

В спальне у Моник на комоде фотки – они с Анри, Анри на одной – невообразимо – в галстуке, это на чьей-то свадьбе, фотки родителей тоже… И спальня большая и светлая – дом, где хочется жить. Анри много раз заговаривал о том, чтоб дом перестроить поудобней, но некогда было, и чего возиться – они ж вместе, здоровые, им ничто не в тягость...

Говорили с Моник про войну. В Париже полагалось, когда воздушная тревога, в подвал уходить. Но у них в доме подвал был хлипкий, им казалось, что их там засыпет, ежели что. Они ходили в какой-то соседний подвал покрепче. Моник в 35 году родилась, ещё была маленькая. Как-то она сказала родителям: «не хочу в подвал, хочу умереть в собственной кроватке». Родители переспросили: «ты, правда, хочешь умереть в собственной кроватке?». И перестали уходить в подвал. Обнимались все втроём, как-то укладывались вместе, обнявшись, и слушали как гудело над головой.

Вьющиеся розы на доме Анри живут-поживают. И появилась табличка с адресом на калитке.

Возле соседнего дома жимолость, она по вечерам пронзительно пахнет. Я и забыла. А когда с Таней шли, уже после восьми, вдруг окутало запахом. Стоит себе на поляне большой грецкий орех, на который белка взбиралась с зелёной грушей в человечьих лапках, чтоб на ветке её съесть, как та корова, которая хотела поесть яблок на берёзе, и яблоки с собой тащила.

А вот огромная акация над ручьём, под которой я устраивала Ваську в том мае, когда он почти не мог ходить, оказалась с другой стороны дорожки, чем я помнила. И почти зарос спуск к ручью, по которому Катя сбегала – она очень любила в ручье купаться.

Солнце насквозь просвечивает высоченные тополя, которые при нас у реки сажали.

Наверняка давно умерла совсем старая тётенька из придорожного кафе в соседней деревне, которая сделала помиравшему от голода Ваське бутерброд с колбасой, когда мы с ним и с Нюшей заблудились, прогуляли целый день, и еле живые возвращались уже по дороге, а не по лесу.

Теснится наша тутошняя жизнь. Вот чему я больше всего завидую из того, чего у нас, маглов, нет, – это pensieve – я бы уж расстаралась, – приставил палочку к виску, слил в бутылку серебристую жидкость, – и храни, и доставай при случае, ныряй – и чёрт с ним, что выныривать всё равно придётся. Пусть ещё и ещё залетает ласточка в нашу спальню и задевает крыльями о деревянный потолок, и сидит утром щегол на заоконном орехе, и мы с Васькой нашим первым тут вечером, насквозь просвеченным солнцем, облокотившись на изгородь, глядим на розы, на ласточек – как они чиркают туда-обратно в коровник, где у них гнёзда под крышей, вдыхаем тёплый коровий дух, слушаем гугуток. И Анри всё съезжает с холма на тракторе и вешает свою скаутскую шапочку на гвоздь.

***
Когда мы с Таней возвращались, у кроликов в разгаре была их вечерняя жизнь, и было Тане щастье – радостно кинуться на кроличью поляну – и один кролик в одну сторону, другой в другую, третий в третью – и собака не может решить, за кем побежать, – пришлось ко мне вернуться, ухмыляясь во всю пасть. Тут-то я её на поводок схватила, решив, что чёрная курочка может оказаться не такой проворной, как кролики.