(no subject)

[mbla]

Увидев из окна машины бредущую по тротуару старушку в чёрном платочке, наша питерская подруга Танька спросила в воздух – «а почему это старухи всюду носят платки».

И действительно, почему.

Старуха – это ведь социальный статус, а не возраст.

Вообще-то любопытная вещь случилась за последние лет тридцать – ускользание людей из социальных ящиков, во всяком случае, в образованном классе это очень заметно.

Как там раньше – портрет крестьянки, портрет дворянки...

Моя французская шефиня – сама профессорша, муж профессор – вечно ходила в дырявом замызганном свитере – ну, грязнуля была, дырок не замечала, а сходить в магазин свитер купить – наверно, думать ей было противно – идти куда-то там, отвлекаться.

Сегодня я общалась с директором фирмы, производящей экспертные системы – у него одна моя студентка практику проходила, и он на защиту приехал – на велосипеде. Я попросила у него визитку, хочу, чтоб он занятие по своей теме в курсе AI провёл. Визитку он долго искал – ему пришлось вытряхнуть на стол всё содержимое своего торбообразного рюкзака. Чего там только не было!

Не могу я моего восьмидесятилетнего отца, с которым мы только что в Бретани ходили по 15 километров по пересечённой местности, назвать стариком.

В шестидесятые были величественные старухи – Анна Андревна, Надежда Яковлевна. Но всё-таки старухи. Да, их, я думаю, очень устраивал статус великих старух.

Пожалуй, ускользнул только Пастернак. Не был стариком.

Может быть, из главных результатов революций шестидесятых – очевидное право на несоответствие – ни в чём – ни в одежде, ни в возрасте, ни в образе жизни.

Старуху в чёрном платке мы увидели из машины, когда на рынок ехали. И в то же утро, сидя в кафе перед тем, как отправиться набивать рюкзаки баклажанами, помидорами, персиками, оливками, – рынок раз в неделю – даже арбузов мы купили два – каждый из них неподъёмный, я глазела на пару за соседним столиком – мужик с седовато-лысоватым хвостиком, женщина с двумя хилыми косичками, в которые были вплетены узенькие разноцветные ленточки. Сколько им было лет? Вряд ли меньше семидесяти.
Смешными они не были – производили впечатление самодостаточных и вполне довольных жизнью – негромко переговаривались, пили кофе.

Казались мне моложе сидящей за другим столиком приличной молодой семьи – аккуратные малые дети, хорошенькая солидная мама лет не более 30-ти. Или не моложе? Просто роднее...

Утром на пляже с Катей часто разговаривала живая стройная женщина в закрытом купальнике и в шляпке – с кожей, как сморщенный папирус – мы решили, что ей не меньше 90-ста. А как двигалась!

Другая женщина, лет, может быть, семидесяти пяти или больше, плавала с маской. Загорелая, без лифчика – она не была ни стройна, ни изящна, но крепка и весела, как бывают немолодые собаки.


Я давно уже знаю, что когда умирает человек в восемьдесят, это не меньшая трагедия, чем когда в тридцать...

Но потеряв обязанность стать когда-нибудь в свой черёд насытившимися жизнью стариками и старухами мы одновременно потеряли и право на мудрость...

Ох, не дадут нам её! Фиг!

Comments

[steba.livejournal.com]

МВ - да, питерская, верующая, сидела. Не могу не вставить цитату из ее устных воспоминаний, как ее выгнали из института, хоть и оффтопик:

Я никогда политикой не интересовалась, но получилось так: я шла в институте по коридору, ничего не зная, не ведая об этих самых собраниях. И вдруг из одной аудитории выскочила как раз та самая девушка и кричит: «Чего ты тут гуляешь?! У нас собрание, митинг, а ты тут гуляешь!» И затащила меня в аудиторию. Там уже в самом разгаре был митинг, одна из девушек истерическим голосом выкрикивала: знаете, что было бы, если бы они совершили эту диверсию? — все на свете как будто бы погибло. Было очевидно задано голосовать за смертную казнь. Кричат: «Ну, как голосуем? Единогласно? Единогласно! Все». Я помню, какое у меня было состояние — казалось, мне дурно станет. Я слышу: «Единогласно!» — значит, я все-таки голосую «за». Они это не спрашивали, не говорили даже: поднимите руки. Единогласно и все. Что же делать? Мне пришлось подняться и заявить, что я за смертную казнь голосовать не буду. И тут такой вой, крик поднялся, и тут же постановили, что мне нет места в институте, что меня нужно исключить. После этого несколько раз собиралась ячейка, и однажды меня призывают на эту ячейку и говорят, что, конечно с тобой говорить бесполезно, но если бы ты согласилась отказаться от своих взглядов (уже не говорили, чтобы подписаться за смертную казнь, а вообще от взглядов отказаться), мы бы тебе приставили человека, который бы тебя просветил и оставили бы в институте. Но я им сказала, что они совершенно правы, когда сказали, что «говорить с тобой бесполезно», это правда — бесполезно. И меня благополучно из института исключили.

А так: стандарты "красоты" страшны.

[mbla.livejournal.com]

Потрясающе! Спасибо.

А стандарты, те, что в глянцевых журналах, да, страшны. Очень.