mbla | (no subject)

Когда-то самым естественным жизненным пространством казалась мне городская квартира. Съёмные дачи были летними обиталищами. Старались снимать в небольших домиках, чтоб соседей было немного, – комнату с верандой. И лучше б на веранде – цветные стёкла.

Веранда была центром жизни. В холодный ленинградский август, в холодный июнь в солнечные дни к вечеру она нагревалась через стекло. Там обедали, чистили грибы, распевая песни. У мамы отпуск всегда был в августе, и этот мамин отпуск на даче был кульминацией лета – с грибами, пирожками с черникой, купаньем в заливе.

Но хоть лето и было главным в году – нелетняя жизнь была сплошным ожиданием каникул – всё равно вообразить себя постоянно живущей за городом было невозможно. И городская квартира была частью этой непременной городской жизни – соседи по квартире, соседи по лестнице.

Когда я уехала от родителей, и мы с Бегемотом оказались обладателями невиданной роскоши – отдельной однокомнатной квартиры – мы раза два залили нижных соседей, забыв про наполняющуюся ванну, вспомнив о ней только когда вода уже выплеснулась через край и радостно потекла по полу. Соседи злились и кричали, несмотря на то, что мы, когда ванна переполнилась в первый раз, заплатили им за ремонт потолка, покрыв убытки с лихвой. Ну, а во второй – мы позорно убежали на цыпочках вниз по лестнице – нас и дома-то не было, мы тут ни при чём.

На площадках у дверей тогда ставили кастрюльки с пищевыми отходами для неведомых колхозных свинок – эдакие омерзительно пахучие ёмкости с гнилым луком и картофельными очистками.

В отдельной нашей квартире – чистейшей заслуге моей мамы, сумевшей произвести сложный обмен, – в кухне на диванчике часто кто-нибудь жил, а когда мы отправлялись летом на Кавказ болтаться по горам, ключи от квартиры, правда, в которой денег отнюдь не лежало, оставлялись самым разным людям, и у холодильника было прикноплено:

Предаваясь здеся блуду
Не разбей ты нам посуду
Не оставь следов повсюду
На цепочку дверь закрой
А то будет ой-ёй-ёй.

Какая-то ещё строчка была, но я её забыла.

И вот городское пространство, с соседями или без оных, очень долго вопринималось мной, как пространство безопасности. Почему наличие за стеной людей было успокоительным обстоятельством? Вообще с течением жизни, конечно же, важность непереводимого на русский понятия « privacy » всё возрастала. Жили ведь когда-то в одной комнате – и ничего, не мешало... И не мешала нынче раздражающая бетонная коробка.

Недавно в Дордони, когда долгожданный дождь хлопался на дорожку, шуршал в липе, я из комнаты смотрела на лезущую в стеклянную дверь зелень, и между мной и подступающим миром – с деревьями, ласточками, копошением в кустах – только тонкое стекло. И это утешало, создавало естественную протяжённость пространства, которая неожиданно превращалась в протяжённость возможностей и времён – может, ночью проухает сова, или выйдет из кустов orco peloso – герой подлинной сказки про Красную шапочку, из тех, что Итало Кальвино собрал, – волосатый людоед – или проснёшься утром от того, что залетела ласточка и мечется под потолком – и в таких случаях понимаешь, что вечность отчасти удаётся, а вечером после грозы – благодать у реки...