(no subject)
Jun. 28th, 2013 12:54 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaМоре было палитрой – переливалась сине-зелёная гамма. И мы шли над ним, казавшимся между двумя сошедшимися нос к ному мысами почти озером. По тропе, по которой год назад по вечерам ходили купаться – не в ту бухту, что в двух шагах, куда мы забредали только ночью, глядя на светляков в траве, а в следующую – на длинный песчаный пляж, которого в прилив совсем почти не остаётся, вечером освещённый закатным солнцем, медленно заползающим за холмы.
С тропы, с высоты, за кукурузным полем, за ложбиной, за кривыми соснами – ряд домов, там и наш прошлогодний, где ждали Васька с Гришей – и Васька ворчал – мало было целый день гулять, так ещё и вечером купаться, а я говорила, что поработаем попозже, и что завтра всяко день не гуляльный, а на машине-катальный. И Катя с нами неспешно шла. До закатного пляжа там всего ничего – двух километров не наберётся.
Где-то на Шестой линии играет в классики вреднющая восьмилетняя девчонка и ходит в гости к подруге Лене Кутумовой – к Кутумчику, и её бабушка наряжает какую-то мелкую пластмассовую пупсиху в синее с оборками кутумчиковой бабушкой пошитое платье.
А Васька ждёт в этом нелюбимом доме на чёрном кожаном диване, и комп на низком столике перед ним.
Ни-ког-да – непредставимо – а как же – а кому я расскажу про то, что по стене огромной церкви в городке Pont-Croix друг за другом бегали ящерки.
А потом приехала жёлтенькая почтовая машина – девчонка из неё выскочила, открыла жёлтый почтовый ящик, достала оттуда разнокалиберные конверты с марками, закинула их в свой почтовый грузовичок и уехала. Но по нынешним временам, небось, недалеко конвертам, не в Австралию, а всего лишь в соседний городок по счетам платить, а в Австралию, наверно, даже и отсюда, ежели кто пишет, так мэйлы.
Ворона бредёт по коньку крыши. И полная тишина. Холодный ветер. Гранитная церковная резьба.
Рыжие маки перед скамейкой на площади.
«Химера выветренная - морду вверх -
Облаивает бессовестное небо...»
И набегают с шипеньем серебристые волны. И наползает прилив.
И врастаешь в землю скалой, морским камнем...
Недвижность, полоска уходящих в море следов. Прилив, отлив, время. Непостижимость непрерывности. Небо, отделенное от моря зеленью холма.
Непостижима непрерывность – перетекание минуты в минуты, и разрывность, когда минуты падают звонкими каплями на дно железного ведра – она тоже непостижима.
У Лионеля очень тяжело умирал от рака отец. Он не мог говорить, только писал на бумажке. Потом и писать уже не мог. Они с матерью приехали в хоспис, и он не хотел там оставаться, шёл по коридору, рвался в закрытую дверь. А потом ночью он умер. Непостижимо – как можно перестать быть.
На закате цвета наполняются особой силой – розовый шиповник, белые розы. И солнце, слегка подрезанное отраженьем шторы, плавает в стекле.
Мне не нужно больше искать пять лепестков в сирени и бормотать волшебное заклинанье – только бы, только бы, только бы – тоже не надо.
Не вернуть – в васькином переводе «Ворона» – зачем бормотать? – не забыть-не забыть-не забыть... «Перебирать как бусины минуты».
Ширится полоса воды, прошедшие дни... Уплывающий катер – наша жизнь. Когда-то пройдёт год, и пять, и десять – помнить с той же остротой, всем телом, всем своим существованием помнить – чтоб ждали в том нелюбимом доме Васька на диване, Катя на полу. И за поворотом дороги на обочине, опёршись подбородком о железную палку, с такими нынче очень многие ходят... И в кафе с синими ставнями, мимо которого шли сегодня к машине, где три года назад мы с Васькой пили кофе, болтали, обсуждали зашедших туда немцев, красоту интеллигентной немецкой речи...
Ветер шевелится в кустах... Ночь упала за окном, и огромная круглая луна висит на нитке – но не сидит под ней волков с высунутыми красными языками, волков с картинки к «Тараканищу»...
С тропы, с высоты, за кукурузным полем, за ложбиной, за кривыми соснами – ряд домов, там и наш прошлогодний, где ждали Васька с Гришей – и Васька ворчал – мало было целый день гулять, так ещё и вечером купаться, а я говорила, что поработаем попозже, и что завтра всяко день не гуляльный, а на машине-катальный. И Катя с нами неспешно шла. До закатного пляжа там всего ничего – двух километров не наберётся.
Где-то на Шестой линии играет в классики вреднющая восьмилетняя девчонка и ходит в гости к подруге Лене Кутумовой – к Кутумчику, и её бабушка наряжает какую-то мелкую пластмассовую пупсиху в синее с оборками кутумчиковой бабушкой пошитое платье.
А Васька ждёт в этом нелюбимом доме на чёрном кожаном диване, и комп на низком столике перед ним.
Ни-ког-да – непредставимо – а как же – а кому я расскажу про то, что по стене огромной церкви в городке Pont-Croix друг за другом бегали ящерки.
А потом приехала жёлтенькая почтовая машина – девчонка из неё выскочила, открыла жёлтый почтовый ящик, достала оттуда разнокалиберные конверты с марками, закинула их в свой почтовый грузовичок и уехала. Но по нынешним временам, небось, недалеко конвертам, не в Австралию, а всего лишь в соседний городок по счетам платить, а в Австралию, наверно, даже и отсюда, ежели кто пишет, так мэйлы.
Ворона бредёт по коньку крыши. И полная тишина. Холодный ветер. Гранитная церковная резьба.
Рыжие маки перед скамейкой на площади.
«Химера выветренная - морду вверх -
Облаивает бессовестное небо...»
И набегают с шипеньем серебристые волны. И наползает прилив.
И врастаешь в землю скалой, морским камнем...
Недвижность, полоска уходящих в море следов. Прилив, отлив, время. Непостижимость непрерывности. Небо, отделенное от моря зеленью холма.
Непостижима непрерывность – перетекание минуты в минуты, и разрывность, когда минуты падают звонкими каплями на дно железного ведра – она тоже непостижима.
У Лионеля очень тяжело умирал от рака отец. Он не мог говорить, только писал на бумажке. Потом и писать уже не мог. Они с матерью приехали в хоспис, и он не хотел там оставаться, шёл по коридору, рвался в закрытую дверь. А потом ночью он умер. Непостижимо – как можно перестать быть.
На закате цвета наполняются особой силой – розовый шиповник, белые розы. И солнце, слегка подрезанное отраженьем шторы, плавает в стекле.
Мне не нужно больше искать пять лепестков в сирени и бормотать волшебное заклинанье – только бы, только бы, только бы – тоже не надо.
Не вернуть – в васькином переводе «Ворона» – зачем бормотать? – не забыть-не забыть-не забыть... «Перебирать как бусины минуты».
Ширится полоса воды, прошедшие дни... Уплывающий катер – наша жизнь. Когда-то пройдёт год, и пять, и десять – помнить с той же остротой, всем телом, всем своим существованием помнить – чтоб ждали в том нелюбимом доме Васька на диване, Катя на полу. И за поворотом дороги на обочине, опёршись подбородком о железную палку, с такими нынче очень многие ходят... И в кафе с синими ставнями, мимо которого шли сегодня к машине, где три года назад мы с Васькой пили кофе, болтали, обсуждали зашедших туда немцев, красоту интеллигентной немецкой речи...
Ветер шевелится в кустах... Ночь упала за окном, и огромная круглая луна висит на нитке – но не сидит под ней волков с высунутыми красными языками, волков с картинки к «Тараканищу»...
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2013-06-28 07:59 am (UTC)no subject
Date: 2013-06-28 10:48 pm (UTC)