mbla: (Default)
В субботу, оставив Альбира в МорЭ, мы с Таней и с Бегемотом отправились на прогулку вдоль рек. Сначала по речке Луэн до её впадения в Сену, а потом вдоль Сены. Судя по времени, прошли мы километров 18-20 в два конца – возвращались по своим следам –телефона я на запись маршрута не включила, карты мы не взяли, и такая лень в жаркий летний день одолевала, что неохота было возиться с телефонной картой, на которой 250 метров в сантиметре, чтоб уменьшить её масштаб и увидеть, где мы, – не в радиусе ближайшего километра, а хотя б в пределах Иль-де-Франса. Так что выйдя на Сену, которая как известно выписывает такие кренделя, что почти что бубликом со щелью может иногда показаться, мы ухитрились засомневаться, в какую сторону Париж.

А река сияла летним великолепием. Яркие облака не тонули в ней, – плыли надутыми парусами, и разноцветные дома покачивались под масляной водной гладью, изредка морщась от проскочившего весёлого катера.

Река пахла сладкой водой. Минут пятнадцать мы шли паралленым курсом с той же скоростью, что человек, ленивым веслом гребущий, стоя на доске. Рыбаки, как им положено, удили рыбу, и один в шляпе и полосатой футболке с длинными рукавами явно открыл дверцу и вышел прямо из Ренуара. Мальки шныряли на мелоководье у берега, доказывая, что не зря рыбаки стараются.


Река всячески показывала, что она «длинная вещь жизни», извиваясь, плыла вальяжно мимо полей и деревень, перелесков и маленьких пляжей. На пляжах загорали. В какой-то деревне мороженщик выкатил тележку на берег, и скопилась небольшая очередь. Собаки, поставив лапы на изгороди, приветстовали Таню и нас заодно.

Незрелые сливы свешивались с дерева над водой, а незрелые яблоки красовались на ветках, торчащих над садовыми изгородями.

Проплыла утка с совсем малышами, громким кряканьем призывая детей к порядку, чтоб не отставали. Семейство лебедей с детьми-подростками подплыли к берегу. Впереди лебедица ( или лебедь?), потом в сером клочном пуху громадные гадкие утята, и папа( или мама?) замыкающим.

А на обратном пути случилась совсем нежданная радость. Через Сену перекинут мост высоченной дугой. И построен этот мост не для людей, не для поездов, а для громадной толстенной трубы, – лежит она на мосту королевственно, а по бокам немножко места оставлено, наверно, чтоб какие-нибудь ремонтные рабочие проходить могли. Черт его знает, что по такой толстой трубе протекает.

И в 2017-ом году, как в каком-нибудь давнем году двадцатого века, в летнее воскресенье с трубы в воду сигали мальчишки. На ногах, чтоб пяток не отбить, у них были кроссовки. Сигали с гиганьем и бегемотным плеском, а потом через Сену кролем, – чёрный мальчишка впереди. Самым старшим, может, лет по 15, младшим лет 10, наверно.

Сена там широкая, есть где поплавать в удовольствие. Мальчишки взбирались на трубу с берега, противоположного тому, по которому мы шли. Там маленький пляжик. Может, кто-то взрослый на пляжике загорал, может, нет.

Совершенно было ясно, что ребята местные, и Сена им – своя, и с трубой знакомы сто лет...

Мы стояли и глядели заворожённо и завистливо.

Потом на трубе появились две девчонки. Я уж было понадеялась на торжествующий феминизм – но нет, прыгать они не стали, улеглись на верхотуре загорать на полотенцах. На мальчишек поглядывали, – ну, ясно «Белова Танечка, глядящая в окно, - внутрирайонный гений чистой красоты.»

И такое в этом было тривиальное щасливое китчевое ковриком с лебедями сейчас и всегда, – пусть компьютерные игры, фейсбук, мобильники,  – а вот оно – прыгают мальчишки в воду с трубы, на которую влаз запрещён, плывут наперегонки, глядят на них девчонки...

***

«После восьми рыба уходила отсюда — между причалом и деревней начинал тарахтеть речной трамвайчик, появлялись моторные лодки. Надо было переезжать на другой берег; там были тихие бухточки, где пряталась рыба, но в солнцепек сидеть было невыносимо — ни дерева, ни куста, голый луг в жесткой траве.»...

«Мама очень старалась, чтоб все было как всегда. Был
невероятно холодный вечер, необычный для августа, даже для конца. Вечер
был, как в октябре. Никто не купался. На противоположном берегу, низком,
заливном, едва видном в сумерках, кто-то жег костер, и отражение костра
светилось в стылой воде длинным желтым отблеском, как свеча...»


***

"Реки и улицы -- длинные вещи жизни"
mbla: (Default)
Перед самым нашим отъездом из Бретани случилось несколько жарких дней.

Так что пару раз я поплавала с маской и трубкой. В принципе, я могла бы в любую погоду плавать с маской – в страшном чёрном костюме от головы до пят, но мне слабО его надевать.

Когда я его во Vieux Сampeur’е покупала, продавец помог мне его натянуть, кокетливо поддувая в рукава, чтоб руки по ним продвигались. Он меня уверил, что только так и надо, и что костюм должен прилегать.

Короче говоря, надеть его можно только с чьей-то помощью. И это бы ничего, я бы смирилась, но беда в том, что без помощи мне его и не снять, а вот это уже совсем невыносимо – выходишь на солнце, хочешь шкуру сбросить, а приходится с чьей-нибудь помошью её медленно стаскивать. Так что в костюме я почти не плаваю.

В жару вода в бухте нагревается, и если купаться не с океанской стороны полуострова, а с залИвной, да ещё заходить с небольшого, отделённого от прочего мира скалами, пляжа, то совсем тепло.

Отплываешь, заворачиваешь за угол, и возникает сильнейшее ощущение собственного присутствия в вечности. Скалы высоченные, до неба, наверху вереск смутным лиловым пятном, на торчащих из воды камнях бакланы сидят в растопырку, неподвижно сушат крылья, морские чайки кричат, тени их по скалам проскальзывают.

Неподалёку от того пляжа три грота, – вплываешь в грот, как под своды собора заходишь. Было на удивление тихо, и в каждый из них я заплыла очень далеко, туда, где рыжий в зеленоватых прожилках потолок опускается почти на голову, и откуда выход – небом с овчинку, когда оборачиваешься, и где-то внутри в скалах утробно плещет, урчит, разговаривает, вздыхает невидимая живая душа «прекрасного и яростного» мира.

Потом поворачиваешь к выходу и постепенно возникает нежный мир за аркой – на возрожденческой картине – небо, отсвет облаков.

Человеческое присутствие изредка обнаруживает себя – в один из гротов заплыла байдарка, мимо скал неподалёку проплыл кто-то, стоя на доске, неспешно поводя веслом.

Это присутствие не мешает – теплокровное. Я очень надеялась встретить тюленя, или дельфина, – но не сложилось. Только здоровенного кальмара я повстречала в подводном лесу. После того, как я к нему поднырнула раза три, я ему явно надоела, и он скрылся в чащобе. Кальмары – чистые хамелеоны – на Средиземном море они розовые у розовых скал, а на Атлантике зелёные в зелёных лесах. Здоровенные рыбины – с руку до локтя (под водой они казались ещё больше) проскользнули тихо. А потом я увидела на скале огромного серопёрого раскормленного птенца чайки. Потянулась к нему, но он косолапо отошёл, да и мама-чайка недовольно что-то буркнула.

Мы уже неделю как вернулись из Бретани, уже другая, парижская повседневность кажется неизменной – сейчас и всегда – а через две недели последний хвост лета маячит – месяц на Средиземном море – и я на полях что-то там записываю по памяти – чтоб не пропало. Шаги командора, неизбежное настоящее, мелькают в окнах, сменяясь, картины.
mbla: (Default)
На ферме всё в соку для дачного варенья «ералаш» - смородина, малина, крыжовник. Только крыжовник так колюч, что приходится кровь с рук слизывать, солёную.

И тянешься в середину куста, и заговариваешь этому кусту зубы: «Крыжовничек, милый, зачем цепляешься-кусаешься? Ну чем тебе плохо, если сварят из тебя варенье? Съедят ягоды, не пропадут они, не увянут без толку. Не царапайся, куст!» В конце концов, плюхаешься голыми коленками на землю и собираешь с земли свеженькие только что свалившиеся ягоды. Альбир вот в джинсах хлопнулся, – и когда поднялся, джинсы на коленях оказались тёмно-коричневыми. Он потом застеснялся в магазин за творогом идти.

Когда уже мы отдыхательно, стоя, доили кусты чёрной смородины, на дорожке появились две яркие негритянки и с ними мальчишка лет трёх. Он как увидел стоящую на дорожке нашу корзинку с малиной, так к ней разбежался. А мама ему: нет, это не твоё, хочешь поесть, –поработай. Рассудительно так: без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Тут бабочка-крапивница пролетела, и мальчишка с воплем индейского вождя: «papillon» – за ней бросился – как собака Таня.

Пока мы творог покупали, я глядела через стеклянную стенку на ослиху – она вечно за магазином пасётся. Чуть поодаль коровы. Туда детей водят на дойку посмотреть, себя показать, познакомиться с коровами-телятами. А ослиха – так, пасётся себе, про неё не написано в висящем на стенке у магазина приглашении пойти к коровам, и отдельного к ослихе приглашения не вывешено. Но стоял возле низкой изгороди, отделяющей ослиную полянку от дорожки, мужик, на руках у него младенец, ещё явно не ходячий, и этот младенец, глядя на ослиху, и рожи корчил, и лапу в сторону ослихи тянул, и самозабвенно восторженно смеялся, – вот ведь подфартило – гляди-не хочу на серого ушатого ослика, пока не унесут взрослые в машину, не особо интересуясь, насмотрелся ли уже на осла.

Собирали мы наши ягоды под мык, под разноголосый музыкальный успокоительный мык.

У нас тут в кампусе ремонт затеяли в честь лета и прибавления студентов к осени, когда их придётся считать. Всех нас, кто ещё не разбрёлся по главным длинным каникулам, перевели в один из немногих нетронутых ремонтом коридоров. На третьем этаже здания, глядящего на большую улицу. Сижу я себе за компом – и тут «кукареку». Я знаю петуха по дороге к бассейну, но чтоб было его слышно на третьем этаже через улицу, за которой начинаются деревенские улочки с домиками – это такой вдруг бонус мне за хорошее поведение. Победительный петух, не с крыши церкви, не из кастрюли с супом, а со двора – повелитель гарема, антифеминист!

На ферме огурчики – и очень сейчас много! Когда-то мы там с явно научным дедушкой, наверняка папой научного сына или научной дочки из универа Орсэ, разговаривали. Он нам говорил, что раньше внуку пупырчатые огурчики из Москвы привозил, а теперь на ферме собирает.

И вот мы втроём с Альбиром и с Бегемотом собрали два здоровых мешка, килограммов 7, или больше. Идём к платёжной будочке со всем нашим урожаем, а перед нами в очереди пара, ребята лет, наверно, тридцати с плюсом, и у них на тачке два гигантских ящика огурцов, а ещё кусок куста смородины. Я тоже смородиновых листьев для засолки надрала, но эти – прямо кустом. А огурцов столько – ну, чтоб бочку засолить.

Когда мы подошли, они разговаривали с девочкой продавщицей. На совершенно безакцентном французском, и она их ругала за выдернутый куст – дескать, вы чего, нельзя тут несъедобное собирать. Ну, – думаю – ни фига себе – на чертА урождённым французам столько огурцов, они ж едят маринованные маленькими баночками, с чего б им бочку засаливать и полкуста смородины туда закладывать.

Идём-пыхтим-везём нашу тачку с урожаем к машине – и опять этих ребят видим – но тут мужик по мобильнику разговаривает – и по-польски. Не, мир не перевернулся, физики шарик наоборот не раскрутили ещё, и огурцы бочками засаливают поляки.
Ну, тут ещё нам люди с огурцами повстречались, в тех же полутоварных количествах, что у нас. Не на бочку. Эти по-русски говорили.

Макушка лета. Жужжат в львином зеве шмели и пчёлы, забираясь в цветки, так что только рыжие попы торчат. И крепкие яблоки на деревьях висят. И облака по небу гуляют.
mbla: (Default)
Берусь за руль снизу – Яшка тут как тут, – он научил так руль держать, и я уставать перестала.

Вода капает по утрам из только что политых горшков, притороченных к столбам, – папа в окно глядит: «всё же времена смягчились и на фонарях не головы, а всего лишь цветочные горшки».

Заросли белого донника на пустыре напротив входа в кампус – вот и лето, крики вечерних электричек, железнодорожный запах смолы и гари от шпал.

Я бегу-бегу по улице в толпе моих людей.

Разрушили в Париже здание возле Жавеля, где на фасаде портреты были – «они сделали 20-ый век»: там и Эйнштейн, и Чарли Чаплин, и Гитлер тоже...

Зря его порушили, хоть картинкам этим и грош была цена.

Ну а если фотки на чёрный картон поклеить – «мои люди» написать?

Мимо парижских неизменных столиков неизменная толпа – и себя ассоциируешь с теми, кому 30-40, – автоматически так получается.

А когда взявшись за руки идут ровесники, или старше, радуюсь за них ужасно, но в голове – это родители...

И тут же трезво думаешь – сколько всего уже никогда не случится. Не будет, и всё тут.

Но ты-то такой же, как 10 лет назад, и как 20 – бегу, через забор лезу, – но – время считано, и когда читаешь на разрытой улице возле кампуса, что построят кольцевую автобусную линию через Севрский мост, но не сейчас, сейчас только новое метро, а кольцевой автобус – к 30-му году, шевелится внутри – а буду ли я ездить в кампус в 30-ом году...

На тропе в серо-ветреный туче-рваный день я вспомнила собаку Яну – первую мою собаку, ньюфиху Яну, которую завёл, когда мы были в десятом классе, отец моей подруги Оли.

Яна, как положено юному ньюфу, не имела руля и ветрил. Она носилась, прихлопывая ушами, – и всей своей силищей и килограммами наскакивала, и вот Машка простить ей не может – она качалась у неё на косе, хватала косу в зубы, подпрыгивала, лапы от земли отрывала и качалась.

Однажды она не пустила на работу Олину маму – лекции читать в Горном институте – не пустила, и всё тут, легла поперёк двери и огрызается.

К экзаменам в конце десятого класса мы готовились в Кавголове – сняли нам дачу – собаке Яне и трём девчонкам – мне, Оле и Маришке, только Маришке экзаменов сдавать не надо было, она девятый закончила.

Нам оставили денег, чтоб мы ходили в столовую. Мы там каждый день покупали Яне обед, а себе в магазине на оставшиеся покупали шоколадные конфеты.

После школы мы с Олей виделись всё меньше, а собаки меня перестали интересовать тогда, – весь мир застился интересом к мужикам – наверно, гормоны буйствовали именно тогда, в 17...

Вот и получается, что с Яной я была дружна год. Один только огромнейший год щенячества. Он длился и длился, полный через край... А через 10 лет, через 20 – за пеленой – за дальними горами из тумана – несёт меня, лиса за тёмные леса.

Я повторяю под нос – сбылось больше, чем обещано, – щасливый билет – встреча с Васькой... И гляжу, сидя за столиком, на идущих мимо – разных совсем – жующих и целующихся, пешком и на велосипедах, вдвоём и по одному, и с собаками – не может надоесть – сидишь в партере и глядишь... И только скребётся – ни-ког-да – а может, вычеркнуть из всех языков это невозможное слово?

Джейк, слушая мои русские разговоры по телефону, когда-то пришёл к выводу, что в русском языке самые частые слова – нет, ничего, никогда... Но это не-правда.
mbla: (Default)
На мысе Pen Hir, что означает по-бретонски Длинный Нос


IMG_8065



IMG_8068

Read more... )
mbla: (Default)
***
Там, где вторит ручьёв славословью
Туч глубоких катящийся бас,
Перезвон колокольцев коровьих
Литургичен и многоглас.
Где ковали, где отливали
Монотонное пенье реки?
Под готическими скалами
Острых елей черны клобуки.
И над этим толпящимся лесом,
Где бегут письмена по стенам,
Кто-то служит извечную мессу,
До сих пор недоступную нам.


                                                 1995


Возвращались в воскресенье из Бретани, где-то еловый лес к дороге подошёл - и всплыло. Давно не вспоминала. Даже вот в "Кузнечика" не вошло. А тут  забормоталось.

И сразу вспомнила эту скальную стенку с очевидными древними письменами - в южных Альпах, летом 1995-го
mbla: (Default)
Вдоль тропы по левой стороне навстречу нам то шли пшеничные поля, то изогнутые низкорослые сосны, то трава, метёлки, гигантские ромашки. А справа всё волны, да волны, несильные, ветер был с суши, – то шипя они катились на песок, то хлопали по скалам, забирались, урча и грохоча, в морские пещеры.

И вдруг группа белых домов – деревенька, и на одном из них надпись «ty ar ch’ti».

Я люблю Бретань с первого приезда, с прошлого века, с 1981-го года, такого давнего, что ещё советская власть тогда незыблемой казалась, хоть она тут и решительно ни при чём.

Как бы то ни было – с тех самых пор – одно из самых мне родных мест на земле – край света – Бретань. И не счесть, сколько раз тут я бывала, и с кем.

Но вот язык кельтский бретонский – за всё это время я выучила несколько слов. Правда, не то чтоб тут на нём говорили. Говорят по-французски, а когда некоторые бретонцы учат его для развлечения в кружках, то говорят потом всё равно с акцентом, с французским.

Так что кельтские корни – видны в именах и фамилиях, а ещё надписи на дороге – названия деревень и по-французски, и по-бретонски. И пишут одни и те же бретонские слова по-разному в разных деревнях.

В общем, чтение надписей позволило нам отождествить несколько существительных: ker – это хутор, penn – это конец, нос, мыс, bed – это земля, ty – это дом. И даже одно прилагательное отождествили – hir – это длинный. И ещё артикль ar – вроде бы, в бретонском мало предлогов, и артикль, видоизменяясь, осуществляет управление.

Так что ty ar ch’ti – это дом шти. А шти – это жители севера, так себя называют исконные жители Pas de Calais. Не так уж от Бретани далеко, но до здешней и не близко, от их Ламанша, от самой узкой его части, где мобильники ловят английские антенны, когда по пляжу идёшь, потому что французские заслонены скалой, а до Англии через пролив – всего-ничего, – оттуда досюда километров 600, наверно.

Наверняка славные люди на доме написали ty ar ch’ti.

IMG_7957
mbla: (Default)
Димка К. рассказывал мне, как ехал он вечером по приморской дороге в Калифорнии, неподалёку от Сан-Франциско, – на юг ехал.

Возле дороги, как водится, кое-где есть небольшие парковки.

Солнце по вечерам там скатывается прямо в самый Тихий океан.

И когда время подобралось к закату, на одной из таких парковок столпился народ. Люди ехали себе, видели, где можно остановиться, и съезжали с дороги. И Димка там тоже встал.

Тут подъехала очередная машина, из неё вышла женщина и спросила: «А что здесь происходит?»
И кто-то ей ответил: закат.

В 68-ом году в августе по глядящему на запад усть-нарвскому пляжу ходил народ со спидолами и с замиранием сердца слушал вражьи голоса в последней надежде – а вдруг всё-таки не войдут. Ну, а кроме того, в дождливый август каждый вечер небо очищалось, и нам давали закат. А с утра опять лило.

Вот и на мысе Пен-Хир, глядящем в Атлантику, – океан между нами и Америкой – вечерами дают закат… И тоже съезжается народ и разбредается по скалам, и в судорожной попытке остановить мгновенье люди щёлкают телефонами и аппаратами… И светло почти до одиннадцати.
mbla: (Default)
Вечернее

IMG_7770

Read more... )
И опять вечернее

IMG_7926
mbla: (Default)
В магазине среди всякой хозяйственной чепухи продавался детский горшок, но не мерзкого тёмно-зелёного ленинградского цвета, а с букетом пёстрых цветов на белом фоне.

Еду тоже там продавали – к примеру, небольшие тюбики, такие же, как с зубной пастой, – но на синем боку красная узнаваемая клюква, и написано «Клюквенный экстракт», а ещё огромные тюбики, в три раза большие, и на них написано «Мармелад». Клюквенный экстракт отчаянно вкусный оказался, – кислый, тёмно-красный, просвечивал на солнце. Мармелад обычный, на джем похож.

Вообще-то попали мы в волшебную заграницу, в страну Эстонию, совершенно случайно, до того мы снимали дачу под Ленинградом, в Сестрорецке.

И тут вдруг пятая вода на десятом киселе – Бабанин пятиюродный брат по имени Додик – посоветовал снять дачу в Усть-Нарве, где они с женой много лет уже на всё лето снимали комнату с верандой.

Я этого Додика впервые увидела уже там. Маленький толстенький – про него говорили, что он был когда-то влюблён в Бабаню и очень помогал ей, когда посадили деда.

Ну, ясное дело, влюблялись юные и красивые – представить, что когда-то все эти толстые лысые были юными и красивыми – всяко невозможно, да и мне-то зачем в одиннадцать лет.

Додикова жена тётя Тася, седая в очках, неприступного вида, солила грибы по размеру – маленькие моховички отправлялись в бутылку, в которую они с трудом протискивались через узкое горло. Грибов тётя Тася не ела, печёнка у неё была больная. Однако собирала и ревностно их заготавливала на зиму.

Мама привезла нас на новую дачу и через два дня уехала в город на автобусе. Цвела сирень, как она не цвела нигде и никогда, ни раньше, ни позже – странно, что под сиреневой тугой массой не рушились заборы, на которых она лежала, напоминая о ренуаровских или ещё каких девицах с титьками, вылезавшими из декольте, облокотившихся то ли на спинки стульев, то ли на благородные в цветах изгороди. В облаке сиреневого духа мы ломали протянувшиеся за заборы ветки – чем больше наломаешь, тем она лучше уродится через год. Эти ветки не лезли в жалкие вазы – пришлось сунуть неохватную охапку в железное ведро. Мама увезла сирень в город, обернув её мокрой тряпкой.

Автобус в Усть-Нарву стоил жутких денег – три что ли рубля один билет, так что и речи не было о том, чтоб приезжать каждую пятницу. Раз в две недели приезжала мама. Я считала дни, а уж в день приезда – минуты, и мы шли на автобусную станцию с букетом полевых цветов.

Потом уже, когда я влюблялась и гипнотизировала чёрный эбонитовый телефон – позвони-позвони-позвони – я поняла, что маму в Усть-Нарве я ждала со всем бешеным пылом, который позже обрушивала на ни в чём не повинных мужиков. Но с мамой было проще – я нисколько не сомневалась в том, что она меня любит и не догадывалась, что папу она любит, может быть, всё-таки больше, во всяком случае, наверняка хочет иногда, чтоб мы с Машкой под ногами не болтались.

То волшебное лето началось в мае, – меня забрали из школы чуть ли не на две недели раньше, – в школьной жизни – вечном ожидании каникул – две недели на дороге не валяются – всё ж приварок к летней вечности.

До того в книжках я читала про избушку на курьих ножках, про лес, про луг, про бабу Ягу и говорящих зверей. Лес, луг – где ж им уместиться в Сестрорецке?

На луг за лесом – как мы в первый раз попали? Там росли любимые Бабанины цветы – купальницы – и много-много! А потом в середине лета выросли огромные шуршащие, если нос засунешь в синюю глубину, колокольчики – да нет, колокола.

Под соснами-под ёлками невзрачные цветы, но за название как не полюбить – одноцветка крупноцветная, грушанка.

Нам было чем заняться, – разрывая цветок на части, мы общупывали завязь верхнюю, или нижнюю, шпорец, пестики-тычинки. Папа привёз из города книжку – определитель растений, а определителя птиц не привёз, потому что цветок разложить на составляющие можно, а у птицы перо из хвоста не выдернешь.

И с тех пор – узнать, как называется, – это и есть – познакомиться. «Встань передо мной, как лист перед травой!»

У папы был отпуск, и мы с ним вдвоём отправились путешествовать автостопом по огромной стране Эстонии. В Тойле мы ночевали на пляже, а утром прятали палатку в кусты за дюну – пограничники запрещали ночью находиться на пляже – ещё уплывём во тьме в дружественную Финляндию. А в Тарту ночевали реке с непроизносимым названием, кажется, Йыхве. Наломали лапника, поставили палатку в смеси брезентового с еловым запаха. Спать нам долго не давала какая-то птица – она вопила дурным голосом выпи – наверно, и называлась выпь – от «вопить».

Утром в чинном чистом городе молодой человек сказал нам: «я по-русски не говорю».

У меня был большой спичечный коробок, и я поселила в нём на травке огромного зелёного кузнечика. А потом и второго.

Когда мы вернулись, я – не вовсе ж садистка – их выпустила, и в августе листья смородины на участке стали все в дырках, а зелёные весёлые кузнецы скакали по саду, отталкиваясь длинными чуткими ногами.

У мамы отпуск – всегда в августе – мы чистили грибы на веранде, прожаренной через цветные стёкла вечерним солнцем.

Однажды пришла телеграмма: умерла Галя.

Другая телеграмма о смерти могла прийти – умирала от рака жена Бабаниного брата Туленька – а пришла вот эта.

Большая толстая Галя с косой, уложенной на затылке, Бабанина старшая сестра. Когда деда посадили, Бабаня с мамой переехали к Гале в комнату в коммуналке на Херсонской, где по ночам за стёклами звенели, поворачивая, трамваи. Вернувшись, дед недолго прожил с Бабаней – в той самой здоровенной комнате на Херсонской. Свою, выданную ему за отсидку комнату, дед отдал маминой сестре Жоре – Жорессе Ефимовне, названной так в честь Жана Жореса – я люблю про это рассказывать французским друзьям.

А комната на Херсонской – длинней, чем шире, с картинами в золотых рамах на стенках, с изразцовой печкой, с пятнистой ракушкой, в которой море слышно, если к уху её поднести, – эта комната принадлежала Галиному шведу – он уговаривал Галю уехать с ним в Швецию, но она родины не оставила, – кто ж без неё построит коммунизм в отдельно взятой стране?

Недавно я узнала от Машки, что никакой был это не швед – Галин любовник – вовсе даже еврей, после революции убравшийся от греха подальше в Швецию. Гале достались комната, печка, роскошные хрустальные бокалы, раковина, два кресла – близнецы того, где художник Бродский рисовал Ленина, и рояль ценной породы.

Мы с Галей любили сидеть на деревянной низенькой скамеечке, которая иногда стояла у входа в булочную. Зачем эти скамеечки у булочных? Мне почему-то кажется, что хлеб на транспортёре из грузовика сгружали в подвал, и к скамеечке прилаживали транспортёр. Ерунда какая-то. Зачем хлеб в подвал сгружать?

Перед Новым годом мы с Галей однажды в Гостином купили ёлочный шар. Розовый страшно твёрдый шар с выемками, отороченными серебром. Этот шар как-то ночью упал с ёлки на письменный стол – в комнате, набитой имуществом, предметы теснились, и ёлка под потолок на письменный стол наезжала. Шар глухо стукнул о дерево и не разбился.

Когда мы снимали в Сестрорецке, Галя жила с нами на даче, а в Усть-Нарву почему-то не поехала.
С какими-то ещё сёстрами отправилась в Сестрорецк и умерла там от сердечного приступа.

Когда мне было пять лет, она меня научила плавать. В несолёном светлом мелком заливе заводила руки мне под живот, а потом вдруг отпускала.

***
Мы шли по продутой дотла тропе высоко над морем – на крутом склоне качались зонтики на коротких, как у всех тут растений, стеблях – а сумасшедших деревьев нет – как выдержать дереву весь год просоленный ветер, зимние шторма.

Шли, наступая на пятки собственной жизни, и прошедшее время корчило нам рожи.

Галя? Раковина, печка, расстроенный рояль – каждый год на свете умирает какой-нибудь язык. Однажды по радио я слышала последнюю носительницу одного из индейских.

Мы с Машкой – вдвоём – помним Херсонскую.

Качаются в волнах письменные столы, чернильницы, ракушки, ёлочные игрушки и даже граммофон с трубой – прилив, шипя, выкидывает их на берег – печку, рояль, трамвайный ночной звон. Через тридцать лет, через сорок – кому будет подбирать эти обломки кораблекрушений?

Налетай, пока дают... И не перепутать бы, нам чужого не надо! Со своим бы разобраться!

И соломенная шляпка с цветами, как муха на арбузе, сидит на разноцветном остро пахнущем резиной, мяче. Волна, ещё волна – шипит, бросая пену на песок.
mbla: (Default)
IMG_7905



IMG_7870
***
Если б небу – где хочешь (но не в этой пустыне),–
Наземь вздумалось бы соскользнуть, скатиться,
Удержали б его на верхушках лесные
Атланты, колонны, кариатиды.

А на плоском – ветрам не забьёшь кляпа.
И не цапля плачет, не чайка стонет,
И не скалы торчат из воды,– шляпы
Рыбаков, утонувших стоя.

И не камень кипит – сатанинский чайник,
Хочет паром крыло обварить чайке,
Водяные, накрывшись волн плащами,
По сигналу ветра сбиваются в шайки.

Набегают на мыс с быстротой коня,
Огибая скалу и взлетая ввысь,
Стелют белые бороды по камням,
Потому что это – последний мыс.

Сквозь бегущие тучи солнце – блюдце.
Но они и его разобьют наконец,
Оторвётся небо – камни в пену сорвутся,
И с земли сдует белый крахмальный
Бретонский чепец.

2004, Бретань


IMG_7450



IMG_7451

Penhors

Jun. 29th, 2017 12:03 pm
mbla: (Default)
13 километров до ближайших скал, до мыса, каменным носом торчащего в океан, –13 километров твёрдого мокрого песка, – в прилив вода заливает его и утробно урчит у самой травы.

Коровы глядели в море. Коровы всегда куда-нибудь задумчиво смотрят – на прохожих, на собак, в даль…

Они стояли у кромки заросшей травой дюны, за спиной у них не угадывались, но мы знали, что они есть – пруды, заросшие рогозом и жёлтыми ирисами. И именно туда приземляются цапли, изредка возникающие в небе над пляжем. Ястреб, почти недвижный, веером раскрывший хвост, парил над невидимыми с песка болотными цветами.

Пёстрые корпулентные коровы вольно стояли над морем и глядели за горизонт, на Новый свет.

На счастье своё коровье они не знали, что даже если родиться молочной коровой, – всё равно тебя когда-нибудь съедят.

А я глядела на них и радовалась, что впервые вижу коров у моря, и тоже не думала, что всё равно их съедят. И вспоминала корову Сиреньку, нашу бретонскую соседку, которая в своё последнее лето паслась возле увитой розами пальмы – в Бретани любят нелепости – вот и пальмы в садах легко переживают мокрые ветреные зимы, почти что без заморозков.

Мы брели по песку босиком, не собираясь пройти все эти 13 километров, отделявшие нас от мыса, – просто брели, сколько бредётся. Изредка нам встречались люди и собаки. Вот например  бородатый парень с увесистым рюкзаком, из которого торчал осенний лимонный папоротник. Он шёл нам навстречу, тоже босиком, кроссовки болтались привязанные к рюкзаку сзади.

Потом мы встретились с ним, когда вернулись обратно, – в кафе на берегу на краю деревни – в кафе Penn ar bed – в кафе «Конец земли», – папоротник гордо торчал вверх над столиком, за которым парень ел блин – нигде нет гречневых блинов лучше, чем в этом кафе.

В накативший прилив море хлопало и шуршало прямо под дюной, на которой кафе стоит, отражалось в его стеклянной стене. Парень беседовал с официанткой, – его интересовало, докуда он успеет дойти до ночи – почти белой – последний свет уходит в одиннадцать. Парню было всё равно, под каким кустом ночевать, – «всё своё ношу с собой». А официантка знала разные кусты в огромной округе – обошла их пешком.

В проёме дверей деревенской церкви сияло море, разноцветный витражный свет лежал на полу.

Выветренные серые химеры с церковных стен глядят на море лет уже эдак 600. И со мной они знакомы лет эдак двадцать, Ваську отлично знали, с родителями встречались…
mbla: (Default)
Французский у него идеальный, считай, что родной. Приехал три года назад в Бельфор, сделал в тамошнем универе лисанс в новой энергетике.

Хочет к нам на мастера, мы как раз открываем соответствующую мАстерскую программу.

Сейчас он на стажировке на каком-то бельфорском предприятии, и его готовы там оставить работать с тем, чтоб он учился в alternance, но ему надо в Париж – в Париже старшая сестра всерьёз болеет, он не хочет её одну оставлять.

Мама у него директор школы в Ливане, и на каникулы он возвращается в Ливан –волонтёрствовать в UNICEF. В помещении маминой школы в каникулы учатся дети беженцев из ближнего лагеря. Он в числе учителей.

Я его немного попыталась расспросить, но собственно, даже о чём спрашивать, непонятно. В Ливане 4 миллиона жителей и 2 миллиона сирийских беженцев – со всеми вытекающими последствиями.

Если эта война в обозримое время кончится, может быть, конечно, кто-то из этих беженцев вернётся домой, как из эвакуации возвращались…
mbla: (Default)
«была жара, жара плыла на даче было это

Увы, не на даче, а в городе.

«ничто в полюшке не колышется», и за окном на улице ночью тоже не колыхалась.

В два часа ночи я проснулась и пошла под душ – отличная, кстати, была мысль!

А утром  – кой-какой ветерок, преддверье вечернего облегчения, завтра уже, вроде, всё, конец жарище. А послезавтра мы в Бретань, где и вовсе 19-21.

***
В Нанте водителям автобусов не разрешили работать в бермудах, и они пришли на работу в юбках. Надеюсь, что они пришли в коротких юбках, из-под которых торчали шерстяные ноги.
***

Пару дней назад я возвращалась домой в автобусе, который на всех красных светофорах вроде бы глох, но на самом деле, не глох, просто мотор у него для экономии энергии вырубался. Я еду в противотоке, и когда мы подъезжали к Медону, в автобусе остался ещё только один пассажир.

– Автобус у вас электрический? – спросил этот одинокий пассажир у водительницы, которую я хорошо знаю в лицо, часто с ней езжу. Длинноносая светловолосая, волосы до плеч.

Она заулыбалась и с сильнейшим славянским акцентом гордо ответила: «нет, он гибридный. Экологический у меня автобус.»

***
Какие-то посредственного ума люди в предгорьях Пиренеев вчера в под сорок жары отправились на прогулку, взяв с собой своего стаффордшира. Стаф оказался разумнее людей, и не дожидаясь солнечного удара, улёгся под куст и сказал, что дальше он не пойдёт. Места абсолютно пустынные там, и уж точно, что в 35 градусов жары никто, кроме этих посредственного ума людей, в поход не отправился.

Утащить на руках здоровенного стафа (судя по попавшей в новости фотке, это и не стаф даже, а какой-то полумастиф)    люди не могли и позвонили в полицию (я бы могла и не сообразить).

Через два часа пришли полицейские с носилками и на носилках доставили стафа к машине. Стаф готов к новым подвигам!

***
В метро рекламы питьевых фонтанчиков, которых по Парижу очень много – «не покупайте воду, не засоряйте мир пластиковыми бутылками, пейте из фонтанчиков, которые парижская мэрия в количестве тысячи двухсот штук по городу расставила.»

«Потому что без воды и не туды, и не сюды!»
mbla: (Default)
Моя любимая передача « fabrique de l’histoire » всю эту неделю страшенной неиюньской жары посвятила истории дорог и путешествий.

Вчера рассказ был про то, как в 19-ом веке парижане по железной дороге ездили погулять в Нормандию, про путеводители того времени, про тогдашние дешёвые поездки.

Вслух с выражением, а не по-пономарьски, читали документы, самые ранние из которых датируются серединой 19-го века, а самые поздние началом 20-го.

В поездах на полочках лежали книжки с описаниями красот, которые пролетят за окном – пролетят, конечно же, потому что паровозы неслись быстрей самолётов. «О этот пар, который вы слышите, пока паровоз пыхтит на станции, – он перенесёт вас в Гавр со скоростью мысли!»

«Паровоз приучит вас к точности – он не ждёт – последний звонок – всем занять места»

Книжки рассказывали о мостах – чудесах инженерной техники и о красавицах-коровах, пасущихся на зелёных лугах.

В середине 19-го века к Руанскому собору присобачили стальной шпиль, и можно было купить в Париже билет, позволяющий доехать до Руана и подняться на этот шпиль. В книжках говорилось, что на нём чувствуешь, как он качается от ветра.

Вошла в моду старина. За ней надо было непременно ездить в Нормандию – например, за настоящими прялками, которые покупать нужно было ни в коем случае не в магазине, а только у крестьян, у рыбаков... Людей, собиравших старинные предметы, стали звать антикварами, а иногда и археологами.

А ещё у рыбаков можно было купить старинные картины. Грязноватые, закопчёные.

Ну, вообще-то их писали ушлые студенты парижской Школы Изящных Искусств, –сговаривались с рыбаками, и все имели свой навар!

На «старые камни» всякий приличный человек должен был полюбоваться – как и теперь.

Существовали удешевлённые поездки на два дня. Рекламировали их так: «Парижский ремесленник с небольшими средствами, имеющий возможность устроить себе «святой понедельник», может съездить к морю в Гавр – уехать из столицы в воскресенье утром, вернуться в понедельник вечером, и всё это благодаря пару».

«Святой понедельник» (lundi Saint) – это, ясное дело, понедельник, прихваченный к воскресенью в качестве нерабочего дня.

Удешевлённая поездка – билет+ночь в гостинице – если едешь в первом классе, так и ночуешь в шикарном отеле, ежели во втором, так и гостиница поскромней, такая, где останавливаются коммерсанты и рыбаки, ну а коли в третьем – так и в комнате у местных жителей переночуешь.

А ещё морские купанья! В первых путеводителях объясняется, как надо купаться : зайти в воду по середину бедра и присесть, потом встать, и так несколько раз – сели-встали! А если вы достаточно отважны, чтоб голову тоже в воду погрузить, так совсем хорошо. Это, конечно, если вы не умеете плавать – «передвигаться по воде, совершая руками удивительной красоты движения, вызывающие мысль о полёте».

И были надзиратели за купаньем – назывались baigneurs – купатели.

***
Конечно же, сегодня я опять слушала про дороги – на этот раз речь шла о путях средневековых паломников.

Сорок пар железных башмаков истоптать – это про них.

И некоторые паломники тоже писали путеводители, и книги эти сохранились, но прямо скажем, каждая из них в небольшом количестве экземпляров, чаще всего двадцать-тридцать копий до нас дошли. Монахи переписывали эти путеводители, но вряд ли паломники с тяжёлыми мешками брали ещё и книги в дорогу. Скорей всего, они их читали дома, готовясь к путешествию.

В книжках говорилось, где можно найти ночлег, где какая еда и питьё, где живут добрые люди, а где служащие дьяволу разбойники.

Паломничество – дело важное – оказывается, истоптанные в кровь ноги искупляют грехи, совершённые другими частями тела, – радостно сказал историк, специалист по средневековым дорогам!

August 2017

S M T W T F S
   1 23 4 5
6 7 89 10 11 12
1314 1516 171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 19th, 2017 11:12 am
Powered by Dreamwidth Studios