Alan Hollinghurst, « Our evenings »
May. 6th, 2026 06:48 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mblaОчень долго мне эта книга почти не нравилась. Мне было неинтересно. Но не то чтоб совсем неинтересно, а вот читаешь, бредёшь по слабо освещённому коридору – и вдруг проблеск, и какой-то поворот мысли, поворот фразы – и задевает, и остаётся, – и имеет ко мне самое прямое отношение.
А к концу таких вот мимолётных вроде бы фраз, картин, набросков делается всё больше.
Я закрыла книгу несколько дней назад и вот смотрю на неё (а я читала её на бумаге – мне её подарили ) с какой-то даже нежностью.
Слишком длинная – но длиной в жизнь. Слишком политически не то чтоб ангажированная – но зачем-то множество разговоров про препротивного мальчишку-соученика по школе, ставшего препротивным политиком – борцом за брекзит (Борис Джонсон под другим именем?). Но – эта книга – поток жизни, в котором ненавистные политики ещё как барахтаются, плывут, толкаются и топят. Она – не скульптура, где лишнее убрано, а река, где проносятся и вертятся в водоворотах ветки и листья, и мусор.
Ещё одно долго удивляло – герой-автор (книга не просто от первого лица, – тут книга в книге, и её герой, по роду занятий актёр, довольно известный, пишет книгу воспоминаний, и читатель не сразу догадывается, что её он и читает) – гэй – и в потоке проносятся разные его партнёры и влюблённости – о которых как-то очень похоже и не больно интересно – «пришёл-посмотрел-захотел» – я всё время думала – а если б кто про гетеросексуальные отношения так писал, его б осудили за примитивность.
Но к концу книги всё меняется, – возвращается к её первой странице – от которой толчком уход в память – а на первой странице такой задевающий своей общечеловечностью вечер – двое близких людей разговаривают в постели.
Это не роман, когда повестование обтёсано, направлено, что-то подчёркивает – это начерно, не набело – просто жизнь от первого лица. Поэтому ружья не стреляют, как часто они не стреляют в жизни. И куча вопросительных знаков – как и в жизни, когда нужные вопросы не были заданы вовремя, а больше задать их некому.
И местами горло сжимается. Герою 60, когда он встречает человека, с которым строит жизнь вдвоём – такую, что нет больше вопросов про навсегда, – это мной пройдённое родное вдвоём. И совершенно живое – а вовсе не пришёл-увидел-захотел. И такая нежная любовная сексуальность – фразой почти на полях, когда уже давно знакомые привлекающие друг друга люди наконец-то сходятся: «hard-ons, new friends jumping at each other, straight off. For now there was little more to say"
И опять поток, где вертятся ветки и листья, и мусор. И обрывки мелькающего в голове, но иногда произнесённого вслух : «If I Live as long as my mother, I’ve got twenty three springs ahead of me. »
Но случилось, что в 71 год, в начале ковида, когда пусты улицы, автора-героя избивает местный подонок, не злодей, – мелкое тупое дерьмо. Автор-герой полубирманец – и в начале ковида в мозгу местного вечно пьяного и под наркотиками подонка, в органе, заменяющем ему мозг, – вид китайский, из-за них ковид, злобу деть некуда – ну чо, очки надел, или там шляпу, или жид, ли ещё кто – виноватые. И через неделю автор-герой умирает в больнице. И остаётся его вдовец 62-х лет. Он пишет последнюю главу и называет книгу «наши вечера», что тоже всю дорогу вызывало у меня недоумение (почему?) – а потому, что в каком-то разговоре атор недописанной книги подумал о таком названии.
Дописывает книгу, ищет-ищет старые фотографии, вглядыается в фотографии когда-тошних постановок, читает дневники, иногда задним числом ревнуя к прошлому.
А к концу таких вот мимолётных вроде бы фраз, картин, набросков делается всё больше.
Я закрыла книгу несколько дней назад и вот смотрю на неё (а я читала её на бумаге – мне её подарили ) с какой-то даже нежностью.
Слишком длинная – но длиной в жизнь. Слишком политически не то чтоб ангажированная – но зачем-то множество разговоров про препротивного мальчишку-соученика по школе, ставшего препротивным политиком – борцом за брекзит (Борис Джонсон под другим именем?). Но – эта книга – поток жизни, в котором ненавистные политики ещё как барахтаются, плывут, толкаются и топят. Она – не скульптура, где лишнее убрано, а река, где проносятся и вертятся в водоворотах ветки и листья, и мусор.
Ещё одно долго удивляло – герой-автор (книга не просто от первого лица, – тут книга в книге, и её герой, по роду занятий актёр, довольно известный, пишет книгу воспоминаний, и читатель не сразу догадывается, что её он и читает) – гэй – и в потоке проносятся разные его партнёры и влюблённости – о которых как-то очень похоже и не больно интересно – «пришёл-посмотрел-захотел» – я всё время думала – а если б кто про гетеросексуальные отношения так писал, его б осудили за примитивность.
Но к концу книги всё меняется, – возвращается к её первой странице – от которой толчком уход в память – а на первой странице такой задевающий своей общечеловечностью вечер – двое близких людей разговаривают в постели.
Это не роман, когда повестование обтёсано, направлено, что-то подчёркивает – это начерно, не набело – просто жизнь от первого лица. Поэтому ружья не стреляют, как часто они не стреляют в жизни. И куча вопросительных знаков – как и в жизни, когда нужные вопросы не были заданы вовремя, а больше задать их некому.
И местами горло сжимается. Герою 60, когда он встречает человека, с которым строит жизнь вдвоём – такую, что нет больше вопросов про навсегда, – это мной пройдённое родное вдвоём. И совершенно живое – а вовсе не пришёл-увидел-захотел. И такая нежная любовная сексуальность – фразой почти на полях, когда уже давно знакомые привлекающие друг друга люди наконец-то сходятся: «hard-ons, new friends jumping at each other, straight off. For now there was little more to say"
И опять поток, где вертятся ветки и листья, и мусор. И обрывки мелькающего в голове, но иногда произнесённого вслух : «If I Live as long as my mother, I’ve got twenty three springs ahead of me. »
Но случилось, что в 71 год, в начале ковида, когда пусты улицы, автора-героя избивает местный подонок, не злодей, – мелкое тупое дерьмо. Автор-герой полубирманец – и в начале ковида в мозгу местного вечно пьяного и под наркотиками подонка, в органе, заменяющем ему мозг, – вид китайский, из-за них ковид, злобу деть некуда – ну чо, очки надел, или там шляпу, или жид, ли ещё кто – виноватые. И через неделю автор-герой умирает в больнице. И остаётся его вдовец 62-х лет. Он пишет последнюю главу и называет книгу «наши вечера», что тоже всю дорогу вызывало у меня недоумение (почему?) – а потому, что в каком-то разговоре атор недописанной книги подумал о таком названии.
Дописывает книгу, ищет-ищет старые фотографии, вглядыается в фотографии когда-тошних постановок, читает дневники, иногда задним числом ревнуя к прошлому.
