mbla: (Default)
Я вышла с работы под пышные наползающие друг на друга облака – небо набухало как дрожжевое тесто – но ветер прорвал дыру, и в неё рванулся свет – ещё не предзакатный, но уже вечерний.

Мне очень захотелось пробежаться через город, доехать до Жюсьё, добежать до Нотр Дам, поднять голову, глянуть, кивнуть, потом с набережной отвернуть и мимо фонтана в устье Сен-Мишеля, по Сен-Андре-дез-Ар, мимо столиков, глядя с завистью на стаканы с пивом, бокалы розового – на то и чужая жизнь, чтоб с завистью на неё глядеть…

Я даже повернула к метро, но одёрнула себя и пошла на автобус – последние дни, когда, если удаётся до восьми дома оказаться, я ещё успеваю в последнем свете с Таней в лес.

Из темнеющего леса, где только на заднике, за верхушками каштанов – густое золото с возрожденческих картин, мы вышли на свет, к пруду, на поляну.

Таня носилась, как жеребёнок, вскидывая лапы.

Людей почти не было – пятница, девятый час, темнеет. Проехал велосипедист, прошуршав травой. Прошла пара.

Облака держались под поверхностью воды на небольшой глубине. Чёрные водяные курочки переговаривались пронзительными голосами.

Книжки на полках, облака в небе и под водой, свет в окнах, когда в сумерках мы вышли из леса, подсвеченная закатом Нотр Дам, – вертелись карусельными лошадками под тихую музыку.
mbla: (Default)
Вчера с шумом валился на мостовые, тротуары, на лес осенний холодный ливень.

Чтоб жизнь мёдом не казалась, чтоб знали, что зима настанет, что не будет в декабре – нежное сентябрьское тепло, в которым уютно цветущим по осени каштанам и глициниям.

А сегодня как в Ленинграде, как в Шотландии, – то солнце, то дождь из синего неба.

Вытащила из ящика вчера открытку с нашей фермы о том, что поспели яблоки моего любимого с прошлого года сорта – Dalinco – сочные кислые красно-зелёные яблоки.

Запах снесённых дождём листьев, запах яблок, стук желудей о дорожку, когда они валятся с дубов – вот она в невнятной печали осень.
А фер-то кё? Встряхнуться мокрой собакой и бежать – «в утку, в будку, в незабудку» – только не думать о белой обезьяне. Ну дык чего ж о ней-то?

***
Les sanglots longs
Des violons
De l'automne
Blessent mon coeur
D'une langueur
Monotone.

Tout suffocant
Et blême, quand
Sonne l'heure,
Je me souviens
Des jours anciens
Et je pleure

Et je m'en vais
Au vent mauvais
Qui m'emporte
Deçà, delà,
Pareil à la
Feuille morte.
mbla: (Default)
В одной из передач, которые по France culture я часто слушаю, – «du grain à moudre» – она с шести до семи, и я часто под неё бегу с работы – я уже почти год назад услышала двух военных журналистов – Анн Нива и Патрика де Сент-Экзепюри. В передаче этой её постоянный ведущий Hervé Gardette разговоривает на заданную общественную или философскую тему с приглашёнными, имеющими к теме то, или иное отношение.

Анн Нива – дочка слависта Жоржа Нива. Её репортажи шли из Чечни, из Афганистана, из Ирака.

Патрик де Сент-Экзепюри – внучатый племянник Антуана – тоже много времени провёл в Афганистане и в Ираке...

Я не помню, как в тот вечер была сформулирована тема передачи, но оба журналиста в самом её начале сказали в один голос, что испытавают бешенство от фразы «у нас идёт война с терроризмом».

«Нет – говорили они – у нас не идёт войны, и люди, произносящие эту фразу, не понимают, что испытывает человек, уходя утром из дома, не зная, будет ли вечером существовать его дом, и будет ли вечером существовать он сам.»

Кстати, они рассказали, как в совершенно безопасной ситуации, когда никого не убивали, в 2007-ом, когда в пригородах жгли машины, оказалось, что репортажи из этих пригородов ведут военные журналисты, а не обычные парижские, – не потому что парижские чего-то боялись, а потому, что не умели.

А потом они заговорили о том, какие испытываешь эмоции, когда возвращаешься с войны в собственную мирную страну, и как трудно бывает приспосабливаться, привыкать к этой мирной жизни.

И тут Анн Нива сказала, что за год до той передачи, в очередной раз вернувшись с войны, она решила написать книгу о Франции тем же способом, каким писала книги о дальних чужих странах.

Знакомиться с людьми, разговаривать с ними, входить в их жизнь и потом о них рассказать – такую она поставила перед собой задачу.

Она сразу же решила выбрать несколько провинциальных городов – небольших, но и чтобы они не были пригородами мегаполисов.

И чтоб города были в разных районах Франции, двадцатитысячники примерно, и чтоб жить не в гостинице, а у людей. У кого жить, она всюду нашла при помощи друзей и знакомых. И в результате люди, у которых она жила, стали одними из очень разных героев её книжки. И ещё условие она поставила – в каждом городе жить не меньше трёх недель.

Она постаралсь найти возможность пожить у людей самого разного социального положения. И это ей удалось. Она жила у учительницы, у пенсионера крайне правых взглядов, у владельца градообразующего предприятия.

В той передаче она рассказала несколько историй из своей книжки. Например про то, как она в торговом центре, сидя возле будочки сапожника, услышала, знакомый по звучанию язык, подняла от книжки глаза и увидела людей, которых опознала как чеченцев, – она заговорила с ними по-русски, ей ответили, пригласили её в гости.

В книжке она подробно описывает этот визит. Социальное жильё, где чистота такая, что можно с пола есть. До Сирии Россия была во Франции на первом месте по числу людей, получающих политическое убежище, – из-за чеченцев.

Дом восточный, жена за стол не садилась, подавала еду. Жёны не работают, выходят из дому только, чтоб детей в детский сад отвести. При этом по-французски они говорят лучше мужиков. А мужики работают и утверждают, что работу найти легко. Чеченцы по большей части работают охранниками на стройках. Хозяин дома хвастливо говорил ей, что чеченцы работать умеют, не лентяи, что, дескать, алжирец проработает 6 часов, и уже устал, а они, чеченцы, и после тринадцати не устают.

В той же передаче она рассказала о тётке, вполне политкорректной, благонамеренной, члену родителького комитета школы, где очень плохо учится её сын. Эта тётка поделилась с ней своим страхом, что дочка спутается с негром. Особого удивления не возникает, что сын-двоечник сблизился с какой-то крайне правой организацией.

Рассказала она про молодых активных католиков, которые завидуют мусульманам, потому что мусульмане видны, и эти молодые католики тоже хотели бы иметь какие-то заметные сразу знаки отличия, знаки принадлежности к ордену.

И про женщину, которая порвала все отношения с кузиной, потому что та голосует за Национальный Фронт.

И ещё Анн Нива сказала, что её книжка ни в коем случае не пессимистическая, прямо наоборот. Она общалась с людьми самых разных социальных страт и взглядов. И во всех них есть достоинство и человечность.

Рассказала, что она общалась с очень разными людьми, которые в повседневной жизни пытаются помочь выпавшим за борт.

И общалась с самими выпавшими за борт – с человеками, а не цифрами в статистике безработных, или нелегалов, или радикальных мусульман.

Мне страшно захотелось её книжку прочесть, настолько, что когда в «Амазоне» я обнаружила, что не знаю номера моего киндла (я давно отдала его Бегемоту и читаю на планшете), то вместо того, чтоб дождаться вечера и у Бегемота этот номер узнать, я купила книжку на бумаге. И прочла ее не отрываясь, с великим увлечением, таская книжные килограммы в рюкзаке.

Пятьсот с лишним страниц рассказов, из которых возникают совершенно живые и очень разные люди. И к каждому рождается сочувствие и интерес.

В городе Эврё Ан Нива ездила с автобусом от мэрии, который с 6 вечера до 12 ночи объезжает каждый день клошаров, нелегалов, уличных людей и развозит им бутерброды и воду. Но дело не в воде и еде, а в том, что этим людям нужно поговорить, рассказать свою историю. Очень много суданцев, эритрейцев, бежавших из ада. Там не падают на голову бомбы, но там убивают в терактах и просто так... И вот эти люди добираются до Европы, естественно, совершенно не понимая, куда им деваться, обратиться. Она познакомилась с женщиной без образования и профессии. Первую часть жизни та прожила с мужем, который её бил. Потом ушла от него и теперь посвящает жизнь помощи нелегалам. Договаривается в церквях, где бывают пустующие подвалы, чтоб они могли там ночевать. Встречается с нелегалами в кафетерии при большом супермаркете, где стояла микроволновка, чтоб разогревать еду, но из-за того, что как-то раз там подрались одни африканцы с другими, микроволновку убрали, и в присутствии Анн Нива она стыдила своих подопечных.

Общалась Анн Нива и с тремя примерно восьмидесятилетними монашками, живущими вместе. Всю жизнь они помогают выпавшим из общества. Общалась со священником, который руководит ассоциацией христианско-мусульманских связей. Этот священник обслуживает ещё и тюрьму, и за отсутствием имама, который бы в тюрьму приходил, этот священник ходит в тюрьме и к мусульманам тоже.

Общалась с девчонкой, принявшей ислам, потому что влюбилась. А парень, с которым она стала жить, её обижал и в конце концов уехал в Сирию, и ей страшно подумать, что он, может быть, с тех пор наделал. А потом эта девчонка влюбилась в имама, но у того уже есть жена, и девчонка от большой любви, будучи не готова имама делить с его женой, отошла в сторону.

В Лавале, очень благополучном городе, Анн Нива общалась с тётками из клуба женщин-предпринимательниц, и жила в семье очень успешного капиталиста, и видела, как люди помогают друг другу в этой общественной страте – и в открытии предприятий, и в управлении, и в получении кредитов.

В Монклюсоне она жила у женщины, работающей психологом в агентстве, занимающемся безработными. И одна из задач – выделить тех, кто из-за психологических проблем точно не найдёт работы, и найти им какое-то место в обществе.

Ещё где-то она общалась с очень успешным предпнинимателем, торгующим автомобильными запчастями – вышедшим из рабочих очень умно ведущим дело человеком.

На Корсике она много разговаривала с людьми, вовлечёнными в жизнь общин – арабской и корсиканской. Эти общины сильно враждуют, и на стенках пишут и sali arabi, и sali corsi. При этом очень интересно, что принципы жизни у этих общин невероятно похожи – и неприятие браков с чужими, и замкнутость, и отношение к женщинам. Обе общины патриархальны, и может быть, поэтому так выражена вражда. Это с одной стороны, а с другой – на континенте все они чувствуют себя не в своей тарелке, все они прежде всего корсиканцы. На континенте они дружат. И ещё они страшно гордятся тем, что с Корсики никто не едет в Сирию воевать. Что ж – очень понятно – адреналина и так хватает!

Книжку можно пересказывать бесконечно, и да – она очень оптимистическая. Этих её героев начинаешь любить с сапогами и с шашкой, с их проблемами и глупостями, и возникает ощущение какого-то резерва человечности что ли – просто вот в этой повседневности с ее проблемами. Конечно же, в глазах смотрящего очень много – и люди открывались ей с лучшей стороны, чувствуя к себе расположенность. И эта лучшая сторона всегда находилась.
mbla: (Default)
IMG_8598


***
Мы как-то заночевали
В «бед энд брэкфаст»
В самой бретонской глубинке,
На опушке каштановой рощи,
Заблудившейся среди полей...

Хозяйка не только сдаёт пятёрку уютных комнат,
Но ещё у неё коровы, козы и прочая живность,
А дочка-студентка летом помогает ей.

Дочка – биолог третьего курса в университете Бреста,
Ещё в школе она могла выбрать,
Бретонский или английский будет у неё вторым языком.

Понятно, девчонка английский выбрала:
Ну, нет же в большом мире бретонскому места!
А что с ним будет потом?

Наверное, каждый год неизбежно
Люди лишаются ещё одного языка...

Но языки ведь пачками терялись и раньше,
И смотрели на это как-то небрежно,

Никто и не замечал общей потери –
И не только в средние века!
................

Наконец-то лингвисты шумят,
Выпускают на эту тему за томом том,
Но даже в самой глубинной Бретани слышно,
Что по-кельтски говорят с французским акцентом...
Так что же будет потом?

Утром девчонка нам сказала, что ночью
Родился телёнок.
Пошли мы в хлев полюбоваться на малыша.
Он не мог даже «муу» сказать,
Только про вымя помнил знающим ртом...
Ну кем он станет,
Быком племенным? Или так, ни шиша –
Говядиной на прилавке?

Пока он тычется носом в корову неловко...
Но всё же – что будет потом?

4 марта 2013


IMG_8595



IMG_8607



IMG_8609



IMG_8611



IMG_8613



IMG_8614
mbla: (Default)
Вглядываясь в уже пёстрые листья под ногами, хоть и совсем зелёные над головой, в вырвиглазный изумрудный мох, – всё в поисках почти отсутствующих грибов – я вспомнила, как Тед Хьюз, охотник, объяснял Сильвии Плат, что охота – это умение всё замечать, стыдливо замалчивая, что охота вообще-то про убийство.

Охотиться он, впрочем, бросил, а заметливость осталась.

Странное межеумочное время – этот сентябрь, который каждый год «сколачивает стаи» - лимонные тополиные листья уходят в штопор перед тем, как упасть на землю.

Рыжие и чёрные мохнатые шотландские коровки на опушке леса Рамбуйе совсем близко подошли к изгороди, расставив рога – такие, на которые то ли яблоки накалывать, то ли луну, летящую с небес кубарем, ловить.

Одного бычину мне удалось потрогать за мокрый тёплый нос.

Но не избавиться уже от мысли, что эти шотландские красавцы и красавицы, с солнцем в рыжей шерсти, – это мясная порода – тьфу, какое бюрократическое наименование – мясная порода...

Живые коровьи души… Тёплые мокрые носы.

Грибов нет, но всё ж чуть подберёзовиков на жарёху нашлось, и сыроежек – и вдруг несколько рыжиков.

Потом дождик попытался прошуршать, намочить плечи и песок под ногами, но сразу выдохся.

***
Гриша иронически смотрит на меня, растопырив усы, – осень – говорит, – считай цыплят!
Не – отвечаю – лучше уж утят в Сене по весне посчитаю, – пёстрых и жёлтеньких.

А Таня спит в кресле после того, как три часа носилась по лесу, взмахивая ушами, – того и гляди взлетит.

***
Бегают по лесу листья
С бурундуками
вперегонки,
Прыгают по лесу листья –
Словно и сами –
бурундуки.

Носится по лесу осень:
Листок гоняется
за листком,
Носится по лесу пёсик:
Каждый лист кажется
бурундуком.


2003
mbla: (Default)
На площадке Трокадеро стояла на руках девчонка, растянув ноги почти что на шпагат, которого я никогда не могла сделать, отчего меня не взяли в пятом классе в секцию гимнастики, а в лёгкую атлетику взяли.

Мальчишка, который с ней был, телефоном в разных ракурсах её фотографировал, а толпа их обтекала.

Я глянула мельком через реку – на башню, на золотую голову Инвалидов, когда-то непривычную своим самоварным золотом, – я же с ней познакомилась, когда была она серая что ли – уже и не помню её бесцветности, – и спустилась в сад.

Красавица-негритянка говорила дочке лет трёх с торчащими косичками – сейчас домой, поужинаешь, сказку расскажу, – и что? И сама отвечала – и баиньки.

На траве пожилые арабские тётки в ярких платках, сняв туфли, вытянув ноги, ели бутерброды и, небось, сплетничали: «Наш Ванька-то чистый Женька Онегин, все встают, а он спать ложится» – услышал когда-то папа, возвращаясь как-то ранним утром с работы (он в метрополитене по распределению тогда трудился) от тёток, едущих первым трамваем на рынок картошкой торговать.

Люди обнимались, лизали мороженое, болтали, прижав к ушам мобильники, лежали на скамейках, бежали, читали, тянули на ходу пиво или коку из банок.

Карусель с лошадками играла «домино-домино, будь весёлым, не надо печали».

Лапчатые лебеди топтались на ступеньках у воды, кораблики посреди реки вальяжно заплывали под мост. Солнце из-под тучи било в окна стекляшек Front de Seine.

Карусель на левом берегу не играла музыки – только скрипели лошадки с мочальными хвостами. Медленно крутясь, поскрипывали.

И маленькая зелёная дверь в стене вполне могла бы оказаться тут как тут, вот только за поворотом, в одном из разукрашенных домов прекрасной эпохи.
mbla: (Default)
Вчера в автобусе я, глядя в окно, в ещё очень тёплый сентябрь, проезжая мимо зарастивших середину дороги красных роз, мимо железных ворот, за которыми слегка обветшалый дом, а на воротах написано «липы», и в самом деле липы две – не то чтоб уж особо большие, – пока всё это городское пригородное мимо меня запинаясь бежало, – я слушала радио – началась моя любимая передача fabrique de l’histoire – неделя у них посвящена героям и героизму – и в частности тому, какие разные представления о героизме в разные времена.

Тому, как вместо «одним махом семерых убивахам» героями стали борцы за права человека, или люди едущие чёрт те куда лечить и учить. И как в школе, где раньше очень много времени разговаривали про всяких там людовиков и роландов сейчас скорей рассказывают про обычных людей, про «народ».

В эту передачу был приглашён автор недавно вышедшего романа (имени его я не запомнила, но найду в сети, потому что сюжет мне показался интересным). Роман об отце и сыне. Отец – рабочий, коммунист, был в Сопротивлении, и пропитан догматами классовой борьбы. Сына он назвал Тристаном в честь рыцаря Тристана. И хотел вырастить из него героя. В воспитательных целях он в детстве отправил сына заниматься боксом.

Не буду пересказывать сюжет нечитанного пока что романа. Видимо, он в значительной степени о том, как времена меняются. Как героизм гибели за идею сменяется «героизмом» повседневной жизни.

Сын стал учителем истории.

Героическое прошлое отца оказалось не то чтоб сомнительным, а просто не таким однозначно простым.

В жизни и отца, и сына есть поступки и постыдные и героические...

Но я, собственно, не про роман – перед тем, как начался разговор с писателем, как нередко бывает в этой передаче, нам дали музыкальное вступление – и вдруг я услышала

Удар, удар... Ещё удар...
Опять удар — и вот
Борис Буткеев (Краснодар)
Проводит апперкот.

........

Неправда, будто бы к концу
Я силы берегу, —
Бить человека по лицу
Я с детства не могу.

От начала до конца.

Потом рассказали, о чём песня...

Мимо кустов роз, мимо пригородных домиков с садиками в теплом сентябе – Высоцкий...
mbla: (Default)
Бабушка наша Бабаня любила лиловые астры. И день рожденья у неё был в августе. За астрами ездили в садоводство...

А гладиолоусов у нас в доме не любили, так что когда дурацкого первого сентября надо было, надев ещё не вонючее, ещё чистое, чуть менее мерзкое, чем в конце года, коричневое платье и белый передник, тащить в школу цветы, я шла с астрами. Но это не помешало мне продолжать их любить. Они не школьные, а Бабанины, мамины...

IMG_8567


«Возьмешь ноту – ля бемоль, лиловую, сиреневую – и слушай: это мой голос, это я с тобой разговариваю...»
mbla: (Default)
Ехали тёплым вечером по сентябрьской ещё не страшной темноте – «осторожно, двери закрываются, следующая станция…» – под трёхголосые инвенции.

Очень трудно поверить, что Бах жил в восемнадцатом веке, – когда люди очень мало знали о мироустройстве.

Впрочем, соборы строили ещё раньше…
mbla: (Default)
В этом году первое сентября у нас назначили на  сегодня, на 31-ое августа.

Каждый раз одна и та же история – за день до первого сентября под ложечкой сосёт.

А сегодня к тому же в 9 утра  у меня была первая встреча с первокурсниками, так что ещё и будильник на досеми. Семь – волшебный рубеж – до семи очень рано, а после вроде и ничего.

Нет, ещё не занятия сегодня, – общие разговоры про программу, про то, чего и как предстоит в математике, чего и как в информатике.

С информатикой проще – всё ж они за ней к нам пришли.

Спела им лягушкой, которая лучше соловья поёт, - про проекты, и про то, что списывать надо с умом – ну, ясно, что мы по разные стороны баррикад – они списывают, мы ловим. Но если какая группа попросила у товарищей помощи, или чего в сети нашла, - это ок при двух условиях – на защите честно про это сказать, и главнейшее – понимать в программе каждую строчку. Соответственно, если на защите не сможешь объяснить, как что работает, – на себя пеняй – ноль будет за проект, и обсуждать тут нечего.

Ну а вот объяснить первокурсникам-информатикам, зачем им нужен поганый анализ, который я-то ведь тоже терпеть-ненавидела, это не очень просто.

Представляете – говорю – станете вы взрослыми дядями-тётями, инженерами, детей нарожаете. И спросит у вас дитятя чего-нибудь про интеграл, а вы не можете простейшего сосчитать, а то и производную не возьмёте, а называетесь инженером –информатиком  – вот позорище будет. И вообще, «Таинственный остров» читали? Сайруса Смита вспомните! Без какой-никакой общей инженерной культуры куда ж? Уж не говоря о том, что через три года выбирать вам специализацию. Не выучите анализа – не возьмут вас, к примеру, на «информатику и финансы».

Каждый год первого сентября надеешься – а вдруг студенты поумнели – но даже если и не поумнели – всё равно их любишь. К концу года немножечко ненавидишь, а в начале они ещё белые и пушистые.

«Жену свою я не хаю,
И никогда не брошу ее.
Это со мной она стала плохая,
Взял-то ее я хорошую
 
mbla: (Default)
Тринадцать часов дороги – и покатился год – и не на огромных паровозных колёсах, когда сначала надо расчухаться, попыхтеть драконом, медленно скорость набрать – не, не так – спринтом со старта – гоночной машиной.

А куда как лучше б паровозом тащить гружёные вагоны – задумчиво, не слишком спешно, и басом гудеть.

А то – рраз – и паника – то-сё не сделано, а послезавтра студенты тут как тут – 375 новых первокурсников – встретить надо – вдруг как встретишь, так и пойдёт?

И чтоб у всех групп преподы были, а тут один новенький в последний момент получил постдока, его срочно заменить. А у меня, между прочим, тоже три часа с половиной лекций в понедельник. Не дяде Пушкину ж к ним готовиться, тому самому, который по папиному утверждению никогда не писал в штанишки.

А каникулы обсудить? А обняться со всеми?

Вскачь, в общем.

Ехали мы 13 часов из-за того, что грузовик на дороге сгорел. К счастью, без жертв.

Дымище мы видели. И кусты придорожные от него загорелись. Полтора часа без движенья под радостный голос радиокомментатора, который рассказывал, что пожарные тушат-тушат- не потушат. Пирогами да солёными грибами?

И что расплавился небольшой подъёмный кран на грузовике и упал на дорогу, и что другой надо пригнать кран, чтоб первый кран убрать и дорогу освободить, и что нам будут развозить воду. Воды мы не дождались – дорогу открыли быстрей, чем боялись.

Но народ с собаками и с детьми успел повылезти из машин, перебраться на край леса за ограждение (одну старушку её старичок с помощью окружающих с большим трудом через ограждение перевалил) и там устроиться в тени под деревьями. Отдельные граждане аж на ковриках расселись и пикниковали.

Они-то, эти сибариты под деревьями ( мы дисциплинированно сидели в машине под кондиционером), первыми заметили впереди какое-то движенье и поскакали обратно в свои железные коробки.

А потом в Бургундии после всех пробок и замедлений утешением повисло перед нами – руку протяни и схватишь – огромное предзакатное солнце – вот такое, как крокодил когда-то проглотил.

И когда оно скрылось в кустах, мы покатились под огромным золотисто-розовым переливчатым небом. И только когда катились через лес Фонтенбло, погасли последние  небесные головешки.
mbla: (Default)
Два осталось дня.

Ещё один год завершился. Кусок жизни, заточенный в стекле, залитый светом до последнего уголка.

Таня (та, которая не собака) посчитала, что из месяца тут я провожу в воде примерно пять суток.

Утром огромные капли росы висели на жёрдочках, на которых мы сушим купальники, и купальники были совершенно мокрые.

«Уж небо осенью дышало» – сообщила я народу про росу, в полусне бредя чистить зубы – «уж реже солнышко сверкало» – продолжила Галка, и хором – «короче становился день».

Заметно короче.

Как Ваське всегда не хотелось на север от этого пронзительного света, от разноцветной зелени, в которую всё время он тыкался взглядом.

Камень, на котором он сидел и глядел на паруса по вечерам, очень всем нужный камень, стоит себе. На него иногда кто-нибудь присядет, или обтрясёт об него обувку от песка перед тем, как её надеть, входя в рощу. По Борхесу – камень на месте, он не пропадёт, потому что нужен.

А я сегодня тычусь в давнее лигурийское, с нашего первого с Васькой вместе Средиземного моря.

***
Довези до Парижа
Этих рàкушек пустяк:
Приглушённые прежде –
Возле уха шелестят,
И виденьем прозрачным
Вдруг проступят на стене
Две соломинки-мачты,
Заточённые в окне.

Довези до Парижа
Привкус моря на локтях –
Волны снова оближут,
В камни пеной колотя,
И в бутылке зелёной
Повернутся на столе
Виноградные склоны,
Заточённые в стекле.
Лигурийские скалы –
Привкус неба на душе.
Притворись, что искала
То, что найдено уже...

Vernazza – Париж, 1992
mbla: (Default)
В наших утренних заплывах совершенно необходимо нам доплывать вдоль скал до вида на городок Лаванду, до вида на колесо обозрения, стоящее там на кончике мыса.

Иногда по утрам бывают волны, ударяют в Танин чёрный собачий нос.

Последние дни мы ходим по утрам плавать впятером, и Таня очень нервничает – она до пяти щитать не научилась, потому как в школу мы её не отдавали. И очень ей страшно кого-нибудь не досчитаться. К тому же Славка учапывает кролем в середину моря, а Таню за ним не пускают, так что в начале пути Таня от беспокойства крутит башкой и тоненько попискивает. Потом, когда Славка исчезает в зелёной дали, а остальные плывут близко друг от друга и болтают наплыву, она успокаивается.

Есть ещё одно ежеутреннее лёгкое грызущее беспокойство – а вдруг в одно непрекрасное утро мы доплывём до угла, заглянем за него, а там – нет колеса, ну, нет как нет. И как мы это переживём – представители новой религии – колесопоклонники?!

Каждое утро начинаем мы со встречи с колесом, ещё до кофе! Взгляд из воды на колесо пробуждает нас.

И вот сегодня утром мы подобрались к объекту нашего поклонения поближе.

В половине седьмого в саду на пороге моей комнаты появилась Галка с важным вопросом – как отключить ток, который каждый вечер, защищая сад от кабанячьего нашествия, мы врубаем в изгороди, обводящей сад. Они со Славкой собрались ехать в Лаванду на маленький рыбный рынок в порту, куда рыбаки привозят ночной улов.

Я, продирая глаза, решила, раз такое дело, с ними отправиться тоже.

Дорога была почти пуста, хотя мы обогнали одного велосипедиста, у которого под левой рукой на руле трепыхался полиэтиленовый мешок. «За рыбой едет» – решили мы, наверно, мы ещё не опоздали.

Город Лаванду с пустыми парковками, с немногочисленными прохожими был свеж, умыт, и розовые его дома сияли на солнце. На набережной мы заметили два открытых кафе и решили, что купив рыбу, пойдём кофе пить. Авось тогда проснёмся.

По дороге к рынку мы заметили небольшую машинку, перед ней шёл человек с длинной пылесосной трубой, тянущейся от кабины. Труба заглатывала в себя сухие листья и прочий мусор.

Задумчивая невыпившая кофе Галка сказала: «Смотрите как интересно – он ведёт машину в поводу». Но её ждало разочарование – нет, машину не тянули на верёвке, как тот бронепоезд, которым любовалась тётя Надя, ожидая, когда же комиссар вынет жилистый конец, – у этой машины за рулём, как ни странно, сидел второй человек.

Когда мы дошли до порта, мы увидели, что стеклянный павильончик рыбного рынка с прилавками внутри закрыт, и на дверях написаны часы работы – с восьми до одиннадцати.

Нам ничего не оставалось, кроме как отправиться пить кофе на набережной в ожидании открытия. Выпив кофе, мы решили зайти в булочную, – там была девчонка, с ног до головы вымазанная в муке, которая сказала нам, что тёмный хлеб у неё стоит в печке – не раньше, чем через час будет готов. Поутру – одни багеты.

Когда мы во второй раз подошли к заветному рыбному павильончику, он всё ещё был закрыт, хотя на часах было уже почти что восемь.

И тут раздался колокольный звон. Галка взволновалась – она решила, что это звонят, оповещая людей об открытии рынка, и нам со Славкой пришлось её слегка разочаровать, напомнив ей, что не все люди принадлежат нашей колёсной религии, бывают и другие конфессии, и звонят, возможно, в церкви (непонятно, впрочем, с чего бы вдруг в восемь утра звонили).

Мы кинули на рыбный павильончик более внимательный взгляд и заметили, что боковая дверь открыта. Сунулись туда и увидели двух полуголых мужиков, которые задумчиво починяли сети. На вопрос о том, когда ж рыбаки вернутся с рыбой, нам было отвечено, что, ну, может, в 9, может, в половине десятого, а кто-то и в одиннадцать.

Ждать столько времени не входило в наши планы, и просто на всякий случай, мы подошли к причалу и тут увидели, как из-за всяких яхт и прочих развлекательных плавсредств вдруг выскочил голубенький вёрткий кораблик с лебёдкой на корме – явно рыбачий. Он прочухал к пристани, двое мужиков быстренько его на крюк привязали и вытащили пару ящиков ещё трепещущей рыбы.

Рыба была совершенно разнокалиберная и разнопородная. Мы извлекли из ящика несколько представителей семейства дорадовых, одну камбалу. Тем временем подошла черноволосая черноглазая средиземноморского вида тётка средних лет, – жена рыбака, которого ждали к одиннадцати. Мы его ждать, само собой, не стали.

А рыбка на гриле была не чета обычной магазинной – но, конечно, напомнила мне об извечном противоречии – я среди этих рыбок плаваю, наслаждаюсь их обществом, ненавижу подводных охотников, превращающих живое в неживое…
mbla: (Default)
100_6578

***
Живёт только тот, кто ждёт.
Чего? Да не это важно –
Телесно, а не бумажно,–
Хоть лето, хоть Новый год –
Кто ждёт, к тому и придёт
Да пусть хоть по крыше кот:
Предвестье стихов – мурчанье.
Над морем миражей качанье
Ещё строку принесёт...
Сраженье. Спектакль. Свиданье...
Хоть мёд из овальных сот,
Хоть камушек в огород...

Живёт только тот, кто ждёт.

1 января 2013



100_6063


100_6087


IMG_6702


100_7006



DSCN6234



Нюшка за рулём Сен-Мишель
mbla: (Default)
Книжка несомненно хорошая. И при этом у меня осталось от неё удивительно тягостное ощущение.

Печальных книг на свете куда больше, чем весёлых. Это естественно. И книг о безнадёжности тоже много. Но не все ложатся камнем на душу.

Я уже некоторое время назад её закончила, но всё вспоминаю её с тяжёлым чувством, пытаюсь понять, почему она мне показалась такой тягостной.

Причём, сосало под ложечкой не только, когда я плыла по основному её течению – по Москве девяностых, но и от матрёшечно вложенного рассказа про самозванца Анкудинова, и от её отдельного ручья, текущего по Монголии.

Обречённость в той или иной форме – естественная часть жизни, она попросту в неизбежности смерти заложена. Но у Юзефовича, по крайней мере, в моём от него ощущении, совершенно забываешь, что между рождением и смертью дорога хорошая. Я, читая, вспомнила старый анекдот, тот, где после того, как двое глуповатых сыновей наступили в сенях на грабли, выходит в сени умный третий сын и наступает на грабли не безмолвно, а со словами «чему быть тому не миновать».
mbla: (Default)
По-моему, чудесно. Получилось так, как и должно быть в адекватном переводе - новая жизнь на другом языке. Другая жизнь. А тут не только перевод, ещё ведь исполнение - перекличка.

Я очень рада за Окуджаву.

mbla: (Default)
А по вечерам у нас культурная программа.

Вчера мы долго искали в сети песню про Марусю, ту, которая то ли отравилась, то ли в грудь себе вонзила шашнадцать столовых ножей. Я была убеждена, что Маруся загадочным образом сумела и в грудь себе вонзить, и отравиться. Мало того, «на стол Марусю ложат шашнадцать штук врачей, и каждый врач ей ножик вытаскивает из плечей». Увы, интернет надежд не оправдал, там было много вариантов песни про Марусю, но моего не нашлось. Все сетевые версии оказались скучными, – либо она отравлялась, либо ножики вонзала, и никто их из плечей не вытаскивал.

Потом мы поискали песню про раввина и дочку Енту, но тоже ушли несолоно хлебавши.

Не нашли мы той прекрасной версии, которую пели родители, и которую Машка по Юлькиной просьбе вдумчиво исполняет в каждый свой приезд.

Сегодня за завтраком мы обратились к классике и обнаружили, что мы не помним целиком на семерых «Сказку о царе Салтане». Так что сегодня после ужина мы будем её читать вслух.

Потом и сказку о Мёртвой царевне прочтём.

А завтра, глядишь, перейдём к операм. Бегемот будет пиковой дамой, Славка – Германом, а Нина – Лизой, мы её нарядим в ласты, чтоб удобней было топиться в Зимней канавке.

А кроме того, сегодня мне повезло – я наконец повстречалась с осьминогом, который захотел со мной дружить. Он был неглубоко, над песком, размером был с большое блюдце, если щупалец не щитать, и за ним плавала рыбка-подружка. Осьминог был повышенной разноцветности – и красный, и жёлтый, и зелёный, и синий. Я к нему подныривала, когда он распластывался на песке, и он не возражал, потом мы вместе плыли, – я над ним, и рыбка у него в хвосте. Потом он опять ложился на песок, и я опять подныривала. Минут пятнадцать мы вместе плавали, потом я с ним распрощалась – мы повстречались уже в конце моего плаванья, почти на пляже, где я входила в воду за три часа до встречи с ним, и из-за ветра по спине я начала подмерзать.

Мурену я тоже встретила. Она глядела на мир из-под камня. Но мне не удалось донырнуть до неё, чтоб уговорить её разинуть зубастый недружелюбный рот.
От лета осталась последняя неделя.

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 11:28 am
Powered by Dreamwidth Studios