(no subject)

В Авиньоне на театральном фестивале, как утром сказали радостно по радио, – 30 градусов, а у нас водяная пыль в воздухе, и до двадцати не дотягивает. Зато крапива на лесной опушке мне до плеч, на газонах травяное нечёсаное буйство – зарастём вот джунглями – и поминай.

В Париже летом, до каникул, когда они ещё предвкушеньем-ожиданьем, вот ведь – ежегодный отрыв в отдельную жизнь – как о нём не поговорить – а ты куда? – а ты? – в Париже летом, под дождиком, или в жару – разлита в воздухе готовность к отклику – вот столики, с железными ногами, одинокие в дождь.

«Живёшь, не замечая минут,  занятый своим – и вдруг – глядишь на незнакомца в кафе и придумываешь его историю» – сказал мне сегодня Лионель.

«Или – подхватила я – собирала я давным-давно чернику на склоне, в Альпах, – рвала ягоды меланхолично – и вдруг оказалась совсем не там – на Кавказе на склоне в таком же черничнике».

Сидели мы с Машкой во вторник в моём любимом кафе напротив Нотр Дам, там, где пианист по вечерам – пили белое пиво, заедая его оливками, глазели на прохожих – под музыку, под набережный шум.

 Машка упомянула случайно, вскользь,одного моего давнишнего знакомца – в обозримые времена я его раза два видела – а когда-то, когда мне было 18, а ему 26, – чуть не каждый день – и в голове возник он тогдашний, – мимо теперешнего я б, небось, прошла по улице, не заметив. А тогдашнего, который, умный, приносил в подарок не цветы, а черешню, и научил меня лазать по ночам  в Летний сад (там лестница была, стремянка, в удобном месте, и щель), – узнала б, конечно, сразу и не удивилась бы вовсе. И вдруг – экий сюрреализм – кафе наполнилось эхом – всеми теми, кого знала когда-то, –  та же река – и тополя, и мост, и шпиль Нотр Дам, и люди – знакомые всё лица.

В Париже на набережной, там, где город переходит в ближние пригороды, была стена, –брандмауэр, – а на стене – портреты – там и Эйнштейн, и Чарли Чаплин, и Гитлер со Сталиным – «они сделали двадцатый век» – называлась. Потом дом разрушили, и вот совсем не похоже на Париж, где всё хранится, всё впечатывается в асфальт, впивается в стены – пропали эти лица – ну и двадцатый век кончился, интенсивностью так походивший на Возрождение.

Лица-лица-лица – какие-то студенты болтают рядом – не те, что двадцать лет назад, – или всё-таки  те?