(no subject)

Когда ветер наконец тяжело поворачивается – из северо-восточного делается сначала юго-восточным, потом южным, – у воздуха меняется вкус.

Сухие листья на ветках больше не отзываются жестяным грохотом, холод не давит на щёки, – и откуда-нибудь по дороге на бегу непременно донесётся запах обнажённой вскопанной земли.

Я просыпаюсь до будильника, на этой неделе никаких утренних дел, встреч, лекций, можно перед выходом мирно пить кофе, взбив молоко для капучино.
На грани сна и яви – мелькает – есть время спокойно пройтись  по газону – тут же встряхиваюсь – не нужно.

Гриша смотрит круглыми глазами, усаживается возле моей кофейной чашки.

За три дня до смерти я водила Катю на помывку-пострижку – есть у нас тут славная девочка, которая стрижёт собак на дому. Оставила у неё Катю на несколько часов, потом пошли с ней обратно, там с километр идти, может, меньше немного. Катя сильно пыхтела, пить хотела, а в чужом доме после помывки не попила. И на середине дороги почему-то потянула меня через улицу – и к нашей ветеринарке. Там, наверно, был обед, да собственно мы с Катей к ветеринарке и не собирались, так что подошли к дверям, ткнулись в стекло с нарисованными на нём зверями и звериными следами, я сказала – «ты чего, нам сюда не надо, пошли домой» -мы и пошли-попыхтели домой, к миске с водой, но что-то во мне шевелилось – ведь зачем-то она меня к ветеринарке потащила – на минуту подумала – может, зайти. Наверно, если б время не обеденное, и заглянули бы...

Пробежалась утром по городу, привычно взглянула на Нотр Дам, на расплавленную от солнца реку, прошла сквозь садик у Saint-Julien-le-Pauvre, чтоб глянуть на крокусы.

А в бассейне сегодня под водой на кафельном полу лежали длинные солнечные полосы.

И да, пахло землёй из всех маленьких садиков-огородиков, мимо которых я бежала плавать, и знакомые курицы в двух шагах от метро блестели перьями, разгуливая по собственному пятачку травы.