(no subject)

Опустив глаза на письменный стол – на груды книг, бумаг, а среди них салфетки, линейка, вилка, нож, чайная ложка, таблетки от головы, соль, банка варенья, ручка, яблоко, платановый лист – всего не перечислишь – стол на все случаи жизни – увидела на пачке с бумажными платками Муми-Тролля – сначала тупо глядела, изумляясь появлению у меня на столе этого славного бегемотика, а потом обрадовалась ему, как старому приятелю.

Книжки про него я не слишком люблю, не знаю даже почему, а сам он, и все-все-все – очевидные добрые знакомые. Кстати, когда-то я сначала увидела Муми-Тролля на листе бумаги в исполнении одного моего приятеля, а потом уже узнала, кто он такой.

Тут же вспомнила и весёлую корову, украшавшую в 70-ые годы дверь в сортир в нашей лениградской квартире. С ромашкой во рту. И молодого человека, который мне её подарил.

От коровы перешла к пожранному на ступеньках спуска к Неве довольно горькому, но очень свежему тюльпану, к дырке в заборе Летнего сада, через которую туда можно было ходить по ночам, и вернулась за стол – Васька смотрит на него, улыбаясь с двух весенних лесных фоток, на одной ещё и Катя толстый нос протянула...

За окном на орешнике листья скукожились, бледное солнце над чьей-то крышей зависло.

За одно берёшься, за другое... В жж выдержки из русского телевизора – начинаешь ржать ломовой лошадью, как когда-то в детстве ржали взрослые в театральном автобусике, в котором шофёр Валя вёз нас на дачу в Усть-Нарву. Дня за два до того дом где-то на Владимирском обвалился – его на капитальный ремонт давно пора ставить было, ну, и не дождался дом – рухнул – и взрослые обсуждали, где лучше быть, когда дом валится, – с совершенно недоступным ребёнку смехом...

И поджирает невнятный стыд за то, что надо мной не каплет, но видать недостаточно жрёт, чтоб отдать заметные деньги голодающим, или уехать волонтёром в какую-нибудь Африку...

Потом лекцию прочитала - сильно жить помогает – мысли в порядок приводит и встряхивает – даже вон вопросы студенты задавали неидиотские, и ошибку в моей картинке они увидели, и эйлеровской задачей про семь кенингсбергских мостов заинтересовались... Какая-никакая, а польза получается, – у нас, как в большинстве частных школ, исходно, в основном, слабые студенты, – сильным-то на фига к нам – ну, и делаешь из карася порося – вполне такие выходят социально адаптированные, работу находят неплохую... И ребята они, в целом, хорошие. Доброжелательные, отзывчивые. Всяким полезным волонтёрством очень охотно занимаются.

Скрипят шестерёнки ленивых мыслей – цепляется одно за другое... В детстве я была представлена медвежонку. Мама тогда работала в бухгалтерии Ленкома, и меня туда водили на «Аленький цветочек» – чудище было страшно симпатичное, но лучше всех медвежонок в антракте, с дрессировщиком, меня к нему знакомиться повели... Потом мама хотела медвежонка на Новый год пригласить, но баба Роза, папина мама, с которой мы жили, сказала: «только через мой труп». И чего я его вспомнила? Грустная у него была судьба. Жил он потом в клетке возле пляжа в Солнечном...

Сколько всего в нас сидит – своего, чужого, рассказанного...

Да, так про не сильно любимый 21-ый век – что я ценю в нём – возможность куда легче, чем прежде, оставлять повсюду следы – вот опять в автобусе, в пробке ленивой – мимо светлой стены дома, на которой под фонарём подрагивают тени веток с неопавшими листьями – я снимала эту стену с этими листьями, с тенями, по дороге домой снимала, когда было настроение пробежаться от кампуса до дальней остановки, мимо углового кафе, где дуются мужички в карты, и поджидая автобуса, от нечего делать – фотографировала тени и чужое окно... Звонила, что еду, запихивала в карман телефон, доставала аппарат... В моём тогда крепко надутом шарике-мире...

Следы – не «на пыльных тропинках далёких планет», похоже плевать человечеству на планеты и на них тропинки, – на жёстких дисках следы, или на дополнительной памяти. Только вот понадобятся ли кому-нибудь они? Хуй знает – скажет Васька. Да и то неизвестно чей – откликнется Димка.