Деревня Molières и всякая всячина

Во Франции я очень сильно через всю изменчивость времён чувствую неизменный костяк – в пейзаже, где так сильно и остро ощущается давнее врастание человека в эти места, сращение его с пейзажем, – крепости, растущие из скал, крошащиеся от времени камни, тонущие в лесах, торчащие из полей, грудью выходящие к морю. Огромные соборы в крошечных деревнях – невольно вспомнишь, что Франция была любимой дочерью католической церкви.

Вот деревня Molières – как раз пример. К Мольеру никакого отношения она не имеет.

Это, говорят, самая маленькая бастида, и вообще бастида – городок по типовому проекту 13 века – не вполне законченная. Заложил её в 1284 году сенешаль английского короля. Построил крепость.

На главной площади готическая церковь, как водится, несоразмерная величине деревне. И дома, дома жёлтого песчаника.

Жителей – я в Википедии посмотрела – около трёхсот человек. Однако есть школа, как раз когда мы машину поставили, была, видимо, большая перемена – малышня носилась по двору, – как птички щебетали – когда попадаешь во двор начальной школы в перемену всегда, если закрыть глаза, ощущение, что попал в просвистанный птицами лес. Да и к нам в открытое окно летом щебетанье с посвистом доносится – под окнами двор, там на велосипедах носятся, в мяч играют.

Небось, в эту школу в Molières привозят детей из соседних хуторов.

А вокруг – леса, луга, ореховые сады...

Когда-то я там уже была – когда мы с Васькой и с Катей выбрались на недельку в Дордонь в 2006-ом в конце февраля. В ту неделю было холодно. Несколько раз шёл снег – тогда это было в диковинку, это последние годы, увы мне, увы, почти каждую зиму идёт снег... А тогда мы вместе со всеми удивлялись – какой-такой снег в конце февраля в Дордони, – зачем, с чего? Я очень много снимала, как раз закончился первый год моего фотографированья, и один раз я промочила аппарат под мокрым снегом, – он с полчаса не хотел включаться...

Мы тогда много ездили по деревням и городкам, про которые я где-нибудь что-нибудь прочла – по большей части в книжечке с описаниями пеших маршрутов. Там часто – «а вот ещё по дороге будет деревня Имярек – в ней церковь 11-го века» – очень типичная фраза для моих любимых книжечек.

И в Molières мы заехали, наверно, из-за упоминания о нём (о ней?) в описаии того самого маршрута, по которому в этот раз мы прошли.

Ходишь по собственным следам, иногда на асфальте даже рисуют следы – особенно в городах, с кем-то связаных, – иди по следам, – пройдёшь вслед за Ван-Гогом...

Стираются следы? Скрываются под чужими? Смотришь на камни и думаешь – а что на них всё-таки написано? В деревне наслежено меньше, чем в городе, – но конечно, с 13 века и там, и там...

Вот эту вот протяжённость жизни камней по сравнению с нашей – не постичь...

Дотронуться до стены – эй, помнишь? Мистическая наука история...


На этой площади школа




Просто улица



( Read more... )

(no subject)

Через залитую солнцем травяную поляну посреди почти опустевшего кампуса шла ворона – чёрная крепкая упрямая птица. А я смотрела на неё сверху, из окна третьего этажа.

Под клювом вороны ползла её тень.

Ворона зашла под дерево, тень растворилась в траве.

На какую-то ничтожную минуту я подумала об этой птице – выделила её из безымянности.

Одинокая ворона, нарисованная на летнем дне.

А за вороной развилка.

Направо пойдёшь – побренчишь в жестяной коробке щасливых кадров – выловишь оттуда совсем другую ворону... Мы шли с Васькой и юной Катей летним вечером, поднимались вверх по широченной нашей поляне, окаймлённой липами, – вечер, может быть, пятницы, весенний, или раннего лета, и вдруг наткнулись на ворону, ужинавшую на совсем открытом месте длинным вкусным багетом. Она увидела нас – посмотрела недобрым взглядом, подумала и, отломив от багета половину, улетела под липы. Там аккуратно положила добычу на землю и вернулась за остатком. Так что врут Лафонтен с дедушкой Крыловым, фиг бы ворона с сыром так просто рассталась. Летний вечер, небыстрое теченье, тёплая ленивая вода. Я совсем не помню дат, а сейчас почему-то хочется всякое событие пришпилить к бумаге, дать ему номер в личной картотеке – день – месяц – год. Эта ворона, наверно, была уже в жж-ные времена, мне за ней чудится разговор с Гали-Даной и с Наташей Хаткиной. Но поиск в жж по ключевым словам отсутствует – ищи ветра в поле.
Налево пойдёшь – пожилые армяне играют в домино. Это год назад. Июль. Почти жарко. Я вывела Ваську погулять – мы сидим на скамейке под уже давно отцветшими сакурами. Катя сначала внюхивается в воздух, тянет за поводок, я отхожу с ней к соседнему газону, мы его обходим и возвращаемся к Ваське. Катя лежит на асфальте-думает о чём-то, а мы в оцепенелой тишине слушаем стук костяшек – пожилые армяне из соседнего дома играют в домино за уличным щелястым столиком.

«Летом лето нам кажется вечным –
и зима научилась казаться...
Бесконечной в конечных пространствах –
дневном и ночном.
Эта сцена не удивляет
несменяемостью декораций...
Ведь не шашки стучат, или там, домино –
А простой – метроном!...»
.......................................................................................

Как Васька гордился, когда Колька ему сообщил, что видел его в Сикстинской капелле – он там грешников в ад веслом загонял.
Но я боюсь, Харон – вроде тех мужиков, стучавших в домино в летний день. Простой мужик с прилипшим к нижней губе окурком, в сдвинутой набекрень кепке, и никого он не заталкивает в ад веслом – «перевозчик-водогрёбщик» - вода с вёсел, река Нарова в Усть-Нарве, и плывём мы за грибами на ту сторону реки – на запретную – и не зря, как потом выяснилось, – одна родительская приятельница там заблудилась и выперла прямо на ракеты. Мальчишки, их охранявшие, испугались больше неё...

Направо-налево... Прямо, как известно, об камень ёбнешься в разреженном воздухе послежизни.

Лучше виражом – к вороне – у Circo Massimo в Риме – среди зелёной травы. Я её фотографировала, чтоб отметиться – парижские вороны – чёрные, русские и итальянские носят серые жилеты. Солнце пятнами на асфальте, прохладные церкви, прохладные бары, где у стойки я – капучино, Васька – экспрессо. 2006-ой год...
Упорно и радостно цветут ноготки по дороге в бассейн. Весь год, через зиму и мрак.

«А сквозь снег уцелевший
На свет – ноготки тёмно-рыжего цвета...»

Огромные нивянки качаются в высоченной траве и плывут облака, облака, когда переворачиваешься в воде на спину, и плывёт медовый запах, и черешенки на черешнях – сверкают разноцветными ещё боками...
 

фотки 72-го года

Вот эта – васькина любимая того времени. Её сделал театральный фотограф Вилли Оникул, и Васька даже как-то гордился ею.




И на «Замыкании времени» именно она. И вправду – тут вполне Васька, только с сигаретой, а он, как многие бросившие курить, преисполнился к куренью ненависти. Ну, и действительно ему трудно было дышать, когда рядом курили. Ещё очень всегда гордился тем, что когда курил, всё равно окурков не разбрасывал, сигареты тушил как следует – много было смешных мелочей, которыми Васька гордился, - например, тем, что никогда не опаздывал. И это правда – не опаздывал. Забывал всё на свете, терял – не очень часто, но терял, грязь устраивал в квартире невообразимую, а вот опаздывать – такого и вправду не бывало.



А на этой фотографии Васька совсем на себя не похож. Он тут почти близнец одного моего приятеля, настолько, что пару раз меня спрашивали, не Борька Финкельштейн ли это.



Чисто театральная фотография, он этим театром перед отъездом упивался.

Вообще-то из васькиного бешеного смешенья всех кровей внешне получился вполне себе хохол, особенно это стало видно, когда он усы отрастил. И уж еврейская четвертинка ему совершенно не дала еврейского вида.
А перед отъездом Васька решил устроить маскарад и превратиться в типичного еврея. Конечно же, из практических соображений это совершенно не было нужно – просто игра у него такая была.

Естественно, имело смысл потереться в круге отъезжающих – там могли дать какой-нибудь практический совет, там читали письма, полученные от уже уехавших на Запад. Но абсолютно не требовалась походить на еврея. В этом кругу, конечно, были люди, спешно и страстно, как всякие неофиты, обрядившиеся в еврейство, как были в соседнем кругу люди, с той же неофитской страстностью принявшие православие. И действительно из неофитствующих евреев очень многие уехали, из неофитствующих православных уехало меньше, хотя тоже немало.

Но Ваське театральность всегда импонировала.

Он, кстати, рассказывал, что на одном из предотъездных сборищ Вета (его тогдашняя жена, с которой он уехал) спросила у особо ретивого еврействующего гражданина: «Соломон, а спите вы тоже в шляпе?»

Ну, и ещё на этой фотке пончо – Васька гордо говорил, что это пончо было пошито специально для выступлений. Надо сказать, что когда Васька с пылом обрушивался на кого-нибудь за выебон, к примеру, в одежде, я ему поминала не только жёлтую кофту Маяковского и морковку на причинном месте у его собственного отца, но ещё и это пончо. А он отвечал, что вовсе не выебон, а просто пончо – тёплая и удобная одежда – в самый раз выступать.


Ну, и до кучи – я в 72-ом, на первом курсе.