Из колодца

Вот сейчас так в нашем лесу.
Иду и бормочу Васькино дордоньское

Зелёные стихи

В зелёном, весёлом покое,
Когда бы не громкая птица –
Шуршанье покоя – такое,
С которым и сон не сравнится,
Когда бы не громкая птица
Над спрятанной в чаще рекою.
...И заросли влазят по склонам,
Не зная, что значит топор,
И сонные мальвы в зелёном
Висят над приречной тропой,
Могучая зелень покоя –
Над ней даже солнце – зелён...
И зéлена пена левкоев,
И тень под твоею рукою...
Камланье лягушек такое…
В кувшинках – зелёновый звон!
А если и выторчит сонный
Репейник, сердит и лилов,
То медленно ветер зелёный
Всплывает из трав и стволов,
Смеясь, покружит над толпою
Зелёных серьёзных шмелей и –
Туда, где бредут с водопоя
Зелёные козы, белея.
В зелёном покое платана
Так весела музыка сфер,
Что «Вечный покой» Левитана
Тут был бы и мрачен, и сер.
В зелёных разгулах бурьяна
Тут нету богов, кроме Пана,
(Нет больше богов, кроме Пана!).
И эти два синих пруда,
Покрытые ряской зелёной –
Глаза его – весело сонны:
Смотреть не хотят никуда...

В жж есть тэги, и можно всё найти. Тэги «Таня», «Катя», «Васька», «Нюша», тэг «собачье».

Мои собаки, моя душа – во всех моих собаках.

За Таней 8 марта 2013-го года я поехала на Северный вокзал. День был серый промокший, продрогший. Я ждала поезда из Лилля, глядела на табло. Когда поезд пришёл, и люди из него повалили на перрон, я как-то сразу увидела человека с котиной переноской. У меня с собой тоже была Гришина переноска. Как человек выглядел, не помню совсем. Переноска у него была побольше, чем Гришина. В Гришину я еле упихала щенка. Таня как-то свернулась, нос упёрся в прутья. Домой поехали на метро и на автобусе. А Васька дома ждал. И первая фотка – плохая, в темноте сделанная, - Васькины руки, тонкие пластичные держат щенка, совсем не похожего на пуделя-штруделя-яблочного пирога, - эдакий комок белый с кремовым отливом, чёрный нос. А последнюю фотку сделал Колька за десять дней до Таниной смерти. Мы гуляли с Молодым Мармотом, когда набухшее серое небо решило всё-таки вылиться на нас дождём, и мы вчетвером – Юлька, Молодой Мармот, Таня и я пытались укрыться от него под полуоблетевшим каштаном.

Всё было хорошо. Вечером был у Тани праздник – мы в гости поехали. И она помогала Диме готовить на кухне курицу, а потом тоненько пищала, глядя за балконную дверь, где сидел кот. Наутро в воскресенье тоже всё было нормально. Мы пошли гулять. По мокрой глине, под сочащимся небом. Таня очень медленно шла, еле ползла, но такое бывало иногда, что ей совсем не хотелось торопиться, ну, и под дождём гулять не было у неё охоты. Мы вернулись домой, я помыла её – белый штрудель после прогулки по мокрой глине не может не быть помыт – это не чёрный немаркий ньюф, на котором грязь можно просто не заметить до того, как он проснётся и встанет из пустыни Сахары, образовавшейся в коридоре.

Таня вела себя не как всегда, отрешённо себя вела, - не поднимала лапы для мытья, не выпрыгнула из ванны на расстеленный на полу Васькин халат.

И тут я поняла, что всё сильно не так. Она совсем не хотела двигаться и как-то странно подёргивала боками. Мы потащили её в круглосуточную клинику. Увидев машину, она оживилась, почти запрыгнула на заднее сиденье, обрадовалась – ездить в машине – невероятное щастье Таниной жизни – глядеть в окно с заднего сиденья.

В клинике нам сказали сначала, что надо подождать, там была немаленькая собачья очередь. Но когда секретарша посмотрела на Таню, она тут же позвала доктора. И симпатичная девочка-доктор тут же её забрала. Вышла к нам – внутреннее кровотечение, не очень сильное, жидкость она откачала, но явный розоватый цвет. Сказала, что на скоростном узи ей не понравилась селезёнка, что наутро сделают более подробный узи, что скорей всего опухоль. Ну, и мы поговорили про операцию –вырежут селезёнку, без неё живут. Мы оставили Таню в больнице и поехали домой.

Через пару часов она мне позвонила. Анализ крови был плох – явное кровотечение, не стали ждать утра, вызвали специалиста по узи в воскресенье вечером. Всё совсем худо оказалось. Узлы на печени и на селезёнке, большие. И на 99 % очень плохой рак, рассредоточенный, быстрый, оперировать бесполезно, потому что узлов очень много, всю печень убрать нельзя.

За пару дней в клинике удалось остановить кровотечение, убрать жидкость. В понедельник вечером мы навестили Таню. Она была очень слаба, но ела с удовольствием. В клинике собак кормят вкусными консервами.

А в среду вечером мы забрали её домой. И она шла – не очень быстро, но даже весело шла. Увидела машину и рванула к ней. Дома ела в кресле любимую косточку, спала со мной, лизалась. Неделю до вторника она прожила как обычно. Только под лекарствами – под батареей сгущающих кровь лекарств, под кортизоном. Наша родная ветеринарка продолжала на что-то надеяться. «Ну, вдруг не рак?» Биопсии ведь не сделали. В клинике сначала решили сделать, но потом, посмотрев на анализ крови, отказались от мысли – точно будет кровотечение. А наша ветеринарка – ну, она надеялась, что вдруг всё-таки не рак, ¬– у Тани была болезнь Лайма, от которой у неё давным-давно на печени были узелки, которые совершенно не развивались. Последнее узи в июне делали.

Во вторник я пришла поздно, занятия до семи, – и опять всё было хорошо. Наша ветеринарка мне каждый день звонила, она очень любила Таню – такую солнечную собаку, для которой и визит к доктору праздником был – всё социальная жизнь. И я с ней радостно поговорила, пошла ужин готовить.


Я не знаю, каким образом я ощутила, что за моей спиной что-то не так. Бегемот сидел за столом с сыном Кати Сенькой, они французский учебник читали, за маленьким столиком сидел Альбир за компьютером, Таня возле него лежала на полу, он её иногда поглаживал.

То ли я что-то услышала, то ли просто повернулась убедиться, что всё в порядке, и увидела, что Таня смотрит в стену и опять подёргивает животом. Я предложила ей вкусненького, она не взяла. Мы на большом полотенце спустили её вниз. Бегемот подогнал машину. И увидев машину, она встала на ноги и почти побежала к ней, и опять сама залезла на заднее сиденье. Машина – я всегда смеялась над Таней, вспоминая Эллочку-людоедку – поедем в авто.

Мы приехали в клинику. Вытащили её. Нас на мокрой парковке увидела медсестра, которая пришла за машиной, собралась домой. Тут же позвала доктора. Ещё одна очень славного вида девочка-доктор вышла, привезла каталку.

Очень скоро она вернулась к нам – опять кровотечение, нас предупреждали, что будет, и что это будет конец. Решили ждать до утра, а там – если можно что-то сделать, чтоб ещё сколько-то дней прожить дома, то да, а если пару лишних дней прожить в клинике и не выйти перед смертью домой, то укол.

Мы ждали нашего доктора для окончательного разговора – ночь, в клинике только приехавшие пациенты – собака с эпилепсией, кошка, которая задыхается…

Через час с небольшим девочка-доктор выбежала к нам. Остановка сердца. Медсестра делает массаж, но почти без шансов. Продолжать ли? Я вспомнила, как Ваське на автострадной стоянке делал массаж врач скорой помощи, и тоже сказал, что практически без шансов, что он всё делает, как для молодого и здорового, но эмфизема, сердечная недостаточность, и шансов нет.

Я сказала, что продолжать бессмысленно.

***
Между двумя фотками вся Танина жизнь, 11 лет без двух месяцев.

Она ни разу не была в Париже, вообще почти не бывала в городах. В Руане вот была.

Она гуляла по горкам Прованса и по холмам Дордони, весь август она каждое утро плавала со мной в Средиземном море почти по часу. Вдоль буйков с одного конца пляжа до другого, и за буйки, за линию лодок. Нас знали, нас приветствовали, а люди, впервые увидевшие в море собаку в синем спасжилете, показывали на неё друг другу с береговой тропы, или с какой-нибудь лодки. Она побывала на Корсике, плыла туда на пароме, и утром , когда паром подходил к Аяччо, казалось, что со всеми людьми на пароме собаки, или кошки, – наверно, те, кто без зверей, на Корсику летают.

Таня носилась за чайками по бретонским пляжам, а маленькой лаяла там на волны, когда они с шипеньем накатывали на берег. И простые домашние радости – лес Фонтенбло, лес Рамбуйе, наш лес в пяти минутах от дома… В последний раз в лесу Рамбуйе она была в конце октября – за грибами, и носилась там от человека к человеку, и прыгала через канаву.

А сколько Таня знала людей, и как же она радовалась, когда вдруг появлялся кто-то, кого она давно не видела.

Колька говорил, что есть порода «боевой лабрадор» – залижет до смерти. Таня была боевым пуделем. А дети, Софи с Арькой, звали её собака-Лизака.

С Гришей они часто спали в одном кресле – прижавшись друг к другу мохнатыми боками. А ещё Гриша любила усаживаться куда-нибудь в не вполне доступное Тане место, скажем, под низкий столик, и Таня прыгала вокруг и пыталась до Гриши добраться, старалась хотя бы лягнуть её задней лапой. Но не тут-то было. Гриша сидела в укрытии, умывалась, иногда лапу подымала переднюю в угрожающем жесте.

Таня, как Катерина, часто повторяла: «почему собаки не летают, как птицы?». И правда почему, обращалась она к какой-нибудь весёлой сороке, которая лениво взлетала на нижнюю ветку, стоило Тане к ней подбежать. И совсем недавно, позавидовав Грише, попыталась залезть на мою любимую шелковицу перед нашей овчарней в поместье Франсуа. Только не вышло у неё.

Нюша в старости стала особенно похожа на Ахматову. Царственно протягивала она лапу, не вставая. Катя, у которой были повадки деревенской девки, была доминантной сукой, которой нравились мужики мачо – ротвейлер был знакомый, которому дела до неё не было, ¬– опрокидывал лапой, а она опять подбегала к нему на цыпочках – ну, милый, ну, обрати же на меня внимание. А собаки-девочки в её ньюфской весовой категории, или поменьше, в лабрадорской, должны были подходить, затаив дыханье – стань передо мной, как лист перед травой – и Катя обнюхивала их ритуально – нос, хвост, в последнюю очередь ухо.

У Нюши было понятие privacy, которую нельзя нарушать, поэтому её очень трудно было лечить – чем-нибудь мазать, или таблетку давать. Она и куснуть могла. Я её однажды в ярости во всём её ньюфстве закинула в ванную после того, как она меня куснула. Но выпустила через две минуты, так она орала и пыталась вышибить дверь.

А Таня – она абсолютно доверяла людям. Кто угодно мог дать ей таблетку, раскрыв ей пасть. Она могла её выплюнуть, но мысль о том, что можно попытаться как-то сопротивляться, не приходила ей в голову.

Она любила помидоры, брала их из ящика возле холодильника и ела ночью, или когда дома никого не было, и яблоки тоже иногда брала. И ела их в любимом кресле, бесхитростно оставляя там недоеденное. А если на столе кто-нибудь случайно оставлял хлеб и уходил, то хлебный мешочек с крошками, или недоеденный кусок буханки (Таня не была обжорой), тоже мирно лежал в кресле. Таню никогда не наказывали, смеялись над ней, упрекали в таком нехорошем поведении. Она знала, что так поступать не очень-то прилично, уходила к себе за кресло и приходилось ещё её уговаривать, чтоб она вышла. Абсолютно доброжелательная солнечная собака, могла б она по небу ангелическим дракончиком летать, самую малость хулиганским.

Когда мы приезжали в какое-нибудь любимое место – в северный Прованс к Франсуа, на Средиземное море, в Бретань, на дачу одним словом, Таня вопила, выскочив из машины, – радостно, приветственно – это я приехала, это я тут! И когда мы возвращались с прогулки на дачу, выскочив из машины, делала круг почёта с радостным криком – я, я, я, я тут!

Когда начался карантин, я сразу сказала – какое же это щастье собакам и кошкам привалило – они больше не сидят одни, пока их люди ходят на работу. И началось время работы из дома. Сейчас уже трудно представить себе, что можно было ездить на работу без надобности, не чтоб лекцию читать, не чтоб с людьми пообщаться, а просто потому, что раз рабочий день, – езжай. И мы с Таней стали ходить в лес среди недели тоже. Хоть полчаса времени, ¬– всё равно можно в лес сбегать.

Я пробежала по записям с тэгом «Таня, – фотки, фотки, и как мы жили до цифровиков? События – мелкие, крупные.

И наткнулась на запись.

«Человеки много чему могут научиться у собак.

Вот спит Таня в кресле, хвост закрученный кверху торчит. Ещё не вечер, так что солнце не бьёт в окно слепящей жарой, затопляя комнату, а как-то сбоку мягко пятнает прямоугольником ещё довольно белую после недавней парикмахерской спину в мелких курчашках. Облачко за тополем висит.

А утром по лесу скакала козой, траву щипала, с огромным чёрным лабрадорищем заигрывала, попой вертела, а потом уселась на песок, блюдя девичью честь.

Так и бродим мы с Таней каждый день через раннее лето, и она совершенно не пытается разгадать секрет времён – лес, пруд, белка на дереве, бурундук проскользнул, полоской просверкал.

И никакого тебе завтра и вчера. Одни огромные лопухи.»

И на другую запись, которая начиналась со слов:

«Сегодня днём мне приснились стихи – проснулась с единственной оставшейся строчкой : «Чтобы вышли шутливые псы».»

Сашка издал ещё одну книжку. Мою и Васькину одновременно. Перемежаются там наши тексты.

Долго мы её мучили. Кабы не Сашка, фиг бы я поставила точку. Ну, и ругались до ярости по поводу каких-то кусков.

Книжка, в основном, о людях, очень разных. Известных и вовсе нет. Русских и французских...

Если кто хочет её, напишите тут, или в почту...

https://www.facebook.com/photo/?fbid=10225031422883698&set=pcb.10225031423923724&__cft__[0]=AZWWgCVbm2gGESESasoneEs2-DpXJnIl8k_6K2uPEiBZzHKU-NJg_Fm0-JVaF3oOyhJxlPS_3Q_gU4DGOVTLDs9A8EWqKWvQ3mnpaacy0r66fiBB3LKl1kq5UaXBef_d13Sx-gk9vA_3NCk0v63-UiB1Jo0XO52ivaydY4EgyLeqoQ&__tn__=*bH-y-R

Я очень не люблю конфликтов, – на физиологическом уровне. Мне в огромном числе ситуаций легче уступить, извернуться как-то, согласиться, чтоб только не поссориться, чтоб был мир : «Боря, папа повесился, чтоб в доме было тихо».

И при этом с тем, что я сейчас сказала, не согласится никто из тех, кто меня знает лично. Потому как, на самом деле, всегда оказывается, что уступать всерьёз я тоже не умею – и тоже на физиологическом уровне.


Не знаю даже, почему меня вдруг стало мучить то, что я всячески избегаю высказываться в жж по вопросам, где моя точка зрения отличается от точки зрения «передовой общественности».

Вот к примеру, совершенно по касательной, к слову пришлось: Довлатов представляется мне посредственным писателем. Или скажем, мне близка позиция Солженицына в его ранних книгах – в «Иване Денисовиче», в первой редакции « Круга», и только в первой редакции, и меня чрезвычайно отталкивает Шаламов…

Причём спорить мне часто совсем не хочется, а высказываться – иногда распирает – наверно, потому, что письменно я формулирую лучше, чем устно, и только письменный текст кажется мне, ну, существующим что ли.

И потом когда-то, когда я жж заводила, я считала, что завожу дневник, – и почему ж в собственном дневнике я всё время оглядываюсь…


Ведь имею же право в личном пространстве говорить, что хочу, и комменты снимать тоже имею право, когда не хочу спорить…

Прочитала я сегодня у Ишмаэля, что в субботу нашёл он самый большой в своей жизни белый гриб.

Позавидовала я, подумала, что надо в викенд непременно отправиться в Рамбуйе, – тёплые дожди, солнце время от времени выскакивает из-за туч и говорит куку, причём довольно громогласно, – щуриться приходится – грибы наверняка с удовольствием растут.
И сломя голову помчалась домой – последние недели остались, когда вечером мне всё-таки удаётся успеть Таней в лес. В полдевятого уже темновато, а раньше полвосьмого я домой не попадаю.

Наш каштановый лес, тот, что в пяти минутах от дома, совсем не грибной, – ну, опята, которых я не собираю, ну, сыроежки, которых тоже ленюсь брать, чистить неохота…
Сегодня мы с Таней очень быстро шли в ещё быстрей уходящем свете…
Когда мы его увидели, под деревьями было почти темно, а он стоял среди полянки… Васька страшно любил находить такие видные представительные грибы! Конечно, Ишмаэлий больше, но и наш неплох – суп будет!

И ни единого червячка, только слизняка одного пришлось отогнать от стола и вообще изгнать из его грибного дома.

Народ с удовольствием играет в вопросы-ответы, в любимые книжки и любимые каникулы – чтоб отвлечься и подумать о чём-нибудь приятном... Вот меня и опять осалили с неделю назад. Оля пять вопросов задала.

1. Ваше самое запомнившееся лето – ну как его выбрать...

Лето – рубеж года – протянувшийся новогодний праздник... «А что мы будем делать летом?»

И файл у меня есть – история лет – он начался в 2007-ом с того, что позавидовав Кольке, который на тропе в Бретани непринуждённо вспомнил, где он был на каникулах каждое лето жизни, я решила, что и мне надо поднатужиться – это уже потом в файле к летам прибавились зимы...

Про наши с Васькой лета я расскажу ещё в книжке-не книжке – в тёплом зверьке, лежащем за пазухой, в конфетке за щекой, – чёрт знает, нужно ль кому, кроме меня, но мне-то любимой необходимо! Там уже есть про наше первое лето...

Пёстрые детские несвязные обрывки, «пятна памяти младенца» – всегда из лета, из каникул, из огромной отдельной жизни, которой весь год ждёшь.

Ну, пусть будет про лето 65-го года – мне исполнилось 11, я закончила четвёртый класс, и мы впервые поехали на дачу в Усть-Нарву. Усть-Нарва – это далеко – мама не могла приезжать туда каждую неделю – больно дорого – рубля три, небось, автобус стоил.

Когда близилась пятница, в которую мама должна была приехать, мы считали дни, –шли к автобусу с букетом полевых цветов и сердцем в пятках, – и вот он показывался, этот роскошный междугородний автобус – я потом, взрослой, иногда себе говорила – никакого мужика я не ждала с таким затаившимся дыханьем, как тогда маму...

Папа привёз в Усть-Нарву определитель Нейштадта – и нас охватила истинная страсть – мы хотели узнать истинное имя любой встреченной былинки. Нет, если б определяли, как теперь, по картинкам в интернете, – я думаю нас хватило бы ненадолго – но мы охотились, мы препарировали цветы, мы считали в них тычинки, мы научились сходу определять, верхняя завязь, или нижняя, и есть ли шпорец, а у мотыльковых – парус, лодочка, вёсла. Мы жадно узнавали, кто кому родственник.

Началось с машкиных малолетних приставаний – а это кто ? – и папа пошёл в дом книги и купил там определитель растений, а определителя птиц не купил, потому что для того, чтоб им пользоваться, надо было отловить птичку и пересчитать перья в хвосте.

У мамы отпуск был всегда в августе, мариинский театр, где она работала бухгалтером, закрывался, а папа брал его обычно в июле – в институте он мог выбрать время – и получалось, что с одной Бабаней (бабой Аней) мы жили месяц с хвостиком – нас забирали из школы во второй половине мая, не жадничали.

В Усть-Нарву мы поехали, благодаря бабаниному седьмая вода на киселе брату Додику. Говорили, что когда-то он был в Бабаню влюблён. Так или иначе, он сильно ей помогал, когда деда посадили. И вот Додик с женой Тасей, тёткой строгой и страшноватой жили летом в Усть-Нарве, и когда настала пора снимать очередную дачу – её снимали каждое лето и на дедовы деньги, те самые, которые, «а мне четвёртого - перевод, и двадцать третьего – перевод» – было решено попробовать Усть-Нарву.

До того мы жили в Сестрорецке – там был залив, но не было настоящего леса.

Слово «лес» – волшебное – детская мечта – сказочное место, где растут грибы и ягоды, и можно встретить лося...

В Усть-Нарве был лес – да что там лес – разные леса – возле дома сосновый простороный – там росли любимые бабанины моховички – крепенькие жёлтые - до сих пор им радуюсь, хотя в грибные годы их в лесу Рамбуйе именно что косой коси...

И черники полно там было, в этом лесу. А в дальнем, у Ауги (что это? Автобусная остановка? Кажется, на автобусе мы туда ездили...), так там волнушки – главное в них розовая бахромка и дырка в ноге – не нога, а трубочка! А ещё был лес у края луга, нет, луг у края леса. По песчаной дорожке с папой в жару – новые недавно только узнанные козлобородники – на одуванчики похожи слегка – но истинное имя каково!

Луг тоже волшебное слово. Был луг у края леса, а другой – пойменный, спускался к реке Нарове. И даже коровы там бывали. В следующее усть-нарвское лето, в 68-ом, одна пёстрая луговая корова меланхолично сжевала машкину босоножку, пока мы купались.

В конце мая на лугу у леса в мокрой прохладе бабанины любимые цветы – жёлтые круглые радостные купальницы – из Нейштадта мы узнали, что они лютиковые.

Мы собирали букеты, букетищи, – не помню только, когда появился бабанин любимый гуцульский кувшин. Сейчас я как-то почти не могу собирать цветов – не хочется их рвать...

А в середине лета на этом лугу ромашки, про которые мы узнали, что они – нивянки, и жёлтые ромашки – оказывается, пупавки, и впервые в жизни увиденные и полюбленные навсегда огромные колокольчики.

Залив – не чета сестрорецкому – пляж с такого нежного цвета песком, что кажется прозрачным, невесомые с тонкой пеной накатывающие низкие волны – «я родился и вырос в балтийских болотах» – и под ветром вжимаешься в песок, чтоб не замёрзнуть, а потом бредёшь по воде до глубины и не вылезаешь долго, хоть уже, как тот малютка, посинел и весь дрожишь.

И самое усть-нарвское из усть-нарвского – сирень – она не умещается за заборами – она всей тяжестью рубенсовской тётки ложится на них, – цветёт яростно, бешено, – её ломают, приговаривая – сирени это нужно, чтоб цвела, – ей не влезть в вазы – только в вёдра – лиловая, белая, она пахнет щастьем и всеми на свете обещаниями,и сладкой тоской памяти, и зарывшись носом, ищешь пять лепестков.

Усть-Нарва – первая заграница – магазин, где даже ночной горшок, и тот синий с розовым намалёванным цветком, и вкуснейший в небольшом тюбике клюквенный экстракт, и в тюбике побольше – мармелад. А обедать мы иногда ходим в столовую – в домик с башенкой. И там ревенный компот и взбитые сливки.

Жёлтый курзал, возле него клумба с ярко-красными цветами – гелиотропами – потом выяснилось, что это не они, и мы звали эти цветы – гелиотропы, которые не гелиотропы. И ещё в курзале библиотека, не помню уж, какие мы там брали книжки, но привезённые из города в саду на раскладушке прочитаны по пять раз – «Большие надежды», например – и почему я так мало помню из них.

Мы с папой вдвоём объездили Эстонию автостопом. Палатка на берегу реки Йыхве возле Тарту в туманный тонко-писклявый комариный вечер пахла нагревшимся за день брезентом, и всю ночь кричала выпь.

А ещё огромное маковое поле, не помню где. Оттуда нас подвозила скорая помощь. Тогда были автостопные талончики, которыми расплачивались с водителями, а им потом от этих талончиков была какая-то польза.

В Тарту нам встретился человек, который на чистом интеллигентном русском языке сказал, что по-русски он не говорит. Больше таких случаев у меня в жизни не было.

В Тойле мы дня два прожили на пляже, но утром сворачивали палатку и закидывали её за дюны, ведь жить на пляже было запрещено. Там ходили пограничники – а вдруг в Швецию уплывёшь, или в Финляндию... И там с папой познакомилась одна дачница. Она рассказывала ему про жившего когда-то в Тойле Игоря Северянина и про то, что пока не появились русские, велосипедов не привязывали...

В то лето в Эстонии я впервые встретилась с огромными зелёными кузнечиками – в нашем путешествии я отловила двух и поместила их в два разных громадных спичечных коробка. Я кормила их травкой и привезла их в хозяйский сад, а там они стали жить-поживать и размножаться – и поедать листья смородины. Дырявые смородиновые листья, освещённые по краям, и солнце через них.

«Дунет он в манок бузинный, и звенит манок бузинный...»

Эстония – огромная волшебная страна... Там булочки со взбитыми сливками, а сверху прозрачные гроздья красной смородины...

В то лето умерла от инфаркта на даче в Сестрорецке бабанина сестра Галя... Но я ни черта не поняла...
( Read more... )

для тех, кто осуждает цвет моих выгоревших дотла до того осветлённых волос на предыдущей фотке







Машке: а в красный цвет не покрашусь, нет, только в полосатый бы покрасилась - полоска зелёная, полоска красная, но студенты удивятся

Белый пудель


( Read more... )

Шляпы делала Настя, внучка Егидеса, который когда-то в СССР, будучи по убеждениям марксистом, а по профессии философом, решил доказать сов. власти, что он может создать работающий колхоз.

И доказал. В результате, его посадили, поскольку очевидным образом сов. власть никак не могла допустить, чтоб у какого-то там хитрого еврея колхоз, вместо того, чтоб разваливаться и гноить на полях несобранную студентами картошку, приносил бы прибыль.

Ну, а после того, как Егидес вышел из лагеря, он с женой эмигрировал. И Настя к ним вскоре приехала. Когда Настя училась в лицее, в 16 лет, при содействии Ефима Григорьича Эткинда и с его предисловием издали книжку её стихов.

Потом она стала лепить очень славные фигурки из глины и в печке их обжигала. Наверно, самое удачное из Настиных занятий, были эти фигурки. Шляпы, конечно, китч, чего говорить.

А сейчас у Насти туристское бюро, организующее безумные развлечения для новых русских. Ну, вот когда-то она устраивала плаванье по Атлантике с ловлей акул – заказали ей такое. Оказалось, что это недорогое удовольствие – фрахтуешь рыбачий сейнер, и вперёд – а уж есть акулы, нет их – не твоя ответственность. Ну, а в основном, стандартные развлечения – свадьбы в замках, поиски сокровищ...

97-ой год. Вернисаж шляп. Прошлый век, опять же.




У Васьки со шляпами давние отношения. Дома целая коллекция на антресолях – там и вьетнамская шляпа, привезённая оттуда ему в подарок, и тропический шлем...

А когда ему делали в 2000-м году шунтирование и перед операцией надели на голову колпак, он огорчился – почему не с пером! Задумчиво сказал – «всё-таки сказывается порода, мне с пером подавай»

На площади Вогез,
На старой Place des Vosges
Опять попутал бес
Влюбляться в эту ложь,
Где красных стен квадрат
И окон переплёт
Глядят в кленовый сад.
Над пиками оград
Лист за листом плывёт,
Как тени львиных лап,
А в воздухе висят
Следы пернатых шляп.
Сырая глушь аркад
Всё искажает так,
Как будто бы звенят
Фантомы старых шпаг –
Нет, просто антиквар,
Вздыхающий гобсек,
На ключик закрывал
Едва ли бывший век...




( Read more... )

У Машки старые фотографии.

Одну утащила - ведь не каждому удастся сказать - "я в прошлом веке" - вот.