mbla: (Default)
В одной из передач, которые по France culture я часто слушаю, – «du grain à moudre» – она с шести до семи, и я часто под неё бегу с работы – я уже почти год назад услышала двух военных журналистов – Анн Нива и Патрика де Сент-Экзепюри. В передаче этой её постоянный ведущий Hervé Gardette разговоривает на заданную общественную или философскую тему с приглашёнными, имеющими к теме то, или иное отношение.

Анн Нива – дочка слависта Жоржа Нива. Её репортажи шли из Чечни, из Афганистана, из Ирака.

Патрик де Сент-Экзепюри – внучатый племянник Антуана – тоже много времени провёл в Афганистане и в Ираке...

Я не помню, как в тот вечер была сформулирована тема передачи, но оба журналиста в самом её начале сказали в один голос, что испытавают бешенство от фразы «у нас идёт война с терроризмом».

«Нет – говорили они – у нас не идёт войны, и люди, произносящие эту фразу, не понимают, что испытывает человек, уходя утром из дома, не зная, будет ли вечером существовать его дом, и будет ли вечером существовать он сам.»

Кстати, они рассказали, как в совершенно безопасной ситуации, когда никого не убивали, в 2007-ом, когда в пригородах жгли машины, оказалось, что репортажи из этих пригородов ведут военные журналисты, а не обычные парижские, – не потому что парижские чего-то боялись, а потому, что не умели.

А потом они заговорили о том, какие испытываешь эмоции, когда возвращаешься с войны в собственную мирную страну, и как трудно бывает приспосабливаться, привыкать к этой мирной жизни.

И тут Анн Нива сказала, что за год до той передачи, в очередной раз вернувшись с войны, она решила написать книгу о Франции тем же способом, каким писала книги о дальних чужих странах.

Знакомиться с людьми, разговаривать с ними, входить в их жизнь и потом о них рассказать – такую она поставила перед собой задачу.

Она сразу же решила выбрать несколько провинциальных городов – небольших, но и чтобы они не были пригородами мегаполисов.

И чтоб города были в разных районах Франции, двадцатитысячники примерно, и чтоб жить не в гостинице, а у людей. У кого жить, она всюду нашла при помощи друзей и знакомых. И в результате люди, у которых она жила, стали одними из очень разных героев её книжки. И ещё условие она поставила – в каждом городе жить не меньше трёх недель.

Она постаралсь найти возможность пожить у людей самого разного социального положения. И это ей удалось. Она жила у учительницы, у пенсионера крайне правых взглядов, у владельца градообразующего предприятия.

В той передаче она рассказала несколько историй из своей книжки. Например про то, как она в торговом центре, сидя возле будочки сапожника, услышала, знакомый по звучанию язык, подняла от книжки глаза и увидела людей, которых опознала как чеченцев, – она заговорила с ними по-русски, ей ответили, пригласили её в гости.

В книжке она подробно описывает этот визит. Социальное жильё, где чистота такая, что можно с пола есть. До Сирии Россия была во Франции на первом месте по числу людей, получающих политическое убежище, – из-за чеченцев.

Дом восточный, жена за стол не садилась, подавала еду. Жёны не работают, выходят из дому только, чтоб детей в детский сад отвести. При этом по-французски они говорят лучше мужиков. А мужики работают и утверждают, что работу найти легко. Чеченцы по большей части работают охранниками на стройках. Хозяин дома хвастливо говорил ей, что чеченцы работать умеют, не лентяи, что, дескать, алжирец проработает 6 часов, и уже устал, а они, чеченцы, и после тринадцати не устают.

В той же передаче она рассказала о тётке, вполне политкорректной, благонамеренной, члену родителького комитета школы, где очень плохо учится её сын. Эта тётка поделилась с ней своим страхом, что дочка спутается с негром. Особого удивления не возникает, что сын-двоечник сблизился с какой-то крайне правой организацией.

Рассказала она про молодых активных католиков, которые завидуют мусульманам, потому что мусульмане видны, и эти молодые католики тоже хотели бы иметь какие-то заметные сразу знаки отличия, знаки принадлежности к ордену.

И про женщину, которая порвала все отношения с кузиной, потому что та голосует за Национальный Фронт.

И ещё Анн Нива сказала, что её книжка ни в коем случае не пессимистическая, прямо наоборот. Она общалась с людьми самых разных социальных страт и взглядов. И во всех них есть достоинство и человечность.

Рассказала, что она общалась с очень разными людьми, которые в повседневной жизни пытаются помочь выпавшим за борт.

И общалась с самими выпавшими за борт – с человеками, а не цифрами в статистике безработных, или нелегалов, или радикальных мусульман.

Мне страшно захотелось её книжку прочесть, настолько, что когда в «Амазоне» я обнаружила, что не знаю номера моего киндла (я давно отдала его Бегемоту и читаю на планшете), то вместо того, чтоб дождаться вечера и у Бегемота этот номер узнать, я купила книжку на бумаге. И прочла ее не отрываясь, с великим увлечением, таская книжные килограммы в рюкзаке.

Пятьсот с лишним страниц рассказов, из которых возникают совершенно живые и очень разные люди. И к каждому рождается сочувствие и интерес.

В городе Эврё Ан Нива ездила с автобусом от мэрии, который с 6 вечера до 12 ночи объезжает каждый день клошаров, нелегалов, уличных людей и развозит им бутерброды и воду. Но дело не в воде и еде, а в том, что этим людям нужно поговорить, рассказать свою историю. Очень много суданцев, эритрейцев, бежавших из ада. Там не падают на голову бомбы, но там убивают в терактах и просто так... И вот эти люди добираются до Европы, естественно, совершенно не понимая, куда им деваться, обратиться. Она познакомилась с женщиной без образования и профессии. Первую часть жизни та прожила с мужем, который её бил. Потом ушла от него и теперь посвящает жизнь помощи нелегалам. Договаривается в церквях, где бывают пустующие подвалы, чтоб они могли там ночевать. Встречается с нелегалами в кафетерии при большом супермаркете, где стояла микроволновка, чтоб разогревать еду, но из-за того, что как-то раз там подрались одни африканцы с другими, микроволновку убрали, и в присутствии Анн Нива она стыдила своих подопечных.

Общалась Анн Нива и с тремя примерно восьмидесятилетними монашками, живущими вместе. Всю жизнь они помогают выпавшим из общества. Общалась со священником, который руководит ассоциацией христианско-мусульманских связей. Этот священник обслуживает ещё и тюрьму, и за отсутствием имама, который бы в тюрьму приходил, этот священник ходит в тюрьме и к мусульманам тоже.

Общалась с девчонкой, принявшей ислам, потому что влюбилась. А парень, с которым она стала жить, её обижал и в конце концов уехал в Сирию, и ей страшно подумать, что он, может быть, с тех пор наделал. А потом эта девчонка влюбилась в имама, но у того уже есть жена, и девчонка от большой любви, будучи не готова имама делить с его женой, отошла в сторону.

В Лавале, очень благополучном городе, Анн Нива общалась с тётками из клуба женщин-предпринимательниц, и жила в семье очень успешного капиталиста, и видела, как люди помогают друг другу в этой общественной страте – и в открытии предприятий, и в управлении, и в получении кредитов.

В Монклюсоне она жила у женщины, работающей психологом в агентстве, занимающемся безработными. И одна из задач – выделить тех, кто из-за психологических проблем точно не найдёт работы, и найти им какое-то место в обществе.

Ещё где-то она общалась с очень успешным предпнинимателем, торгующим автомобильными запчастями – вышедшим из рабочих очень умно ведущим дело человеком.

На Корсике она много разговаривала с людьми, вовлечёнными в жизнь общин – арабской и корсиканской. Эти общины сильно враждуют, и на стенках пишут и sali arabi, и sali corsi. При этом очень интересно, что принципы жизни у этих общин невероятно похожи – и неприятие браков с чужими, и замкнутость, и отношение к женщинам. Обе общины патриархальны, и может быть, поэтому так выражена вражда. Это с одной стороны, а с другой – на континенте все они чувствуют себя не в своей тарелке, все они прежде всего корсиканцы. На континенте они дружат. И ещё они страшно гордятся тем, что с Корсики никто не едет в Сирию воевать. Что ж – очень понятно – адреналина и так хватает!

Книжку можно пересказывать бесконечно, и да – она очень оптимистическая. Этих её героев начинаешь любить с сапогами и с шашкой, с их проблемами и глупостями, и возникает ощущение какого-то резерва человечности что ли – просто вот в этой повседневности с ее проблемами. Конечно же, в глазах смотрящего очень много – и люди открывались ей с лучшей стороны, чувствуя к себе расположенность. И эта лучшая сторона всегда находилась.
mbla: (Default)
Вчера в автобусе я, глядя в окно, в ещё очень тёплый сентябрь, проезжая мимо зарастивших середину дороги красных роз, мимо железных ворот, за которыми слегка обветшалый дом, а на воротах написано «липы», и в самом деле липы две – не то чтоб уж особо большие, – пока всё это городское пригородное мимо меня запинаясь бежало, – я слушала радио – началась моя любимая передача fabrique de l’histoire – неделя у них посвящена героям и героизму – и в частности тому, какие разные представления о героизме в разные времена.

Тому, как вместо «одним махом семерых убивахам» героями стали борцы за права человека, или люди едущие чёрт те куда лечить и учить. И как в школе, где раньше очень много времени разговаривали про всяких там людовиков и роландов сейчас скорей рассказывают про обычных людей, про «народ».

В эту передачу был приглашён автор недавно вышедшего романа (имени его я не запомнила, но найду в сети, потому что сюжет мне показался интересным). Роман об отце и сыне. Отец – рабочий, коммунист, был в Сопротивлении, и пропитан догматами классовой борьбы. Сына он назвал Тристаном в честь рыцаря Тристана. И хотел вырастить из него героя. В воспитательных целях он в детстве отправил сына заниматься боксом.

Не буду пересказывать сюжет нечитанного пока что романа. Видимо, он в значительной степени о том, как времена меняются. Как героизм гибели за идею сменяется «героизмом» повседневной жизни.

Сын стал учителем истории.

Героическое прошлое отца оказалось не то чтоб сомнительным, а просто не таким однозначно простым.

В жизни и отца, и сына есть поступки и постыдные и героические...

Но я, собственно, не про роман – перед тем, как начался разговор с писателем, как нередко бывает в этой передаче, нам дали музыкальное вступление – и вдруг я услышала

Удар, удар... Ещё удар...
Опять удар — и вот
Борис Буткеев (Краснодар)
Проводит апперкот.

........

Неправда, будто бы к концу
Я силы берегу, —
Бить человека по лицу
Я с детства не могу.

От начала до конца.

Потом рассказали, о чём песня...

Мимо кустов роз, мимо пригородных домиков с садиками в теплом сентябе – Высоцкий...
mbla: (Default)
Я разрешаю моему планшету узнавать, где же он находится. А узнав, он немедленно начинает сообщать мне местные новости.

В Бретани я знала, где когда праздник улицы, и какие в честь этих праздников регаты (увы, не по улицам), и что едят и пьют за длинными вдоль улиц столами.

К счастью, местные новости часто хорошие.

Пару дней назад планшет рассказал мне про одного дедулю, живущего в приморском городке в доме престарелых.

Дедуле 93 года. И есть у него любящая внучка, которая посещает его по субботам. А тут приходит – нет дедули. И куда делся, решительно неизвестно.

Вызвали полицию, попросили их дедушку найти. Полиция отыскала его быстро и отрапортовала: жив-здоров-цел – в городском саду гуляет под ручку с подругой!

И иллюстрацию поместили – не этот дедуля явно, но всё равно называлось illustration. Дедуля на мотоцикле в шлеме, за ним бабуля тоже в шлеме – улыбаются, бабуля кому-то рукой машет.

И по радио в машине днём, когда мы подъезжали к соседнему пляжу, чтоб от него начать каботажное плаванье, тоже славные новости: бретонская рыболовная компания запустила в сеть ролик, показывающий радости рыбачьей жизни – у них несколько человек на пенсию уходят, и надо привлечь молодых. Потом про шотландских неприхотливых коров, которых  запустят неподалёку от Лиможа пастись на ветреное возвышенное плато…

Очень эти новости освежали и радовали после уже многих дней сплошного Трампа.

***
Ну, конечно, когда мы вернулись с плаванья, уже очередная машина въехала в толпу… Нехитрое дело, но до Ниццы никто не придумал...
mbla: (Default)
Моя любимая передача « fabrique de l’histoire » всю эту неделю страшенной неиюньской жары посвятила истории дорог и путешествий.

Вчера рассказ был про то, как в 19-ом веке парижане по железной дороге ездили погулять в Нормандию, про путеводители того времени, про тогдашние дешёвые поездки.

Вслух с выражением, а не по-пономарьски, читали документы, самые ранние из которых датируются серединой 19-го века, а самые поздние началом 20-го.

В поездах на полочках лежали книжки с описаниями красот, которые пролетят за окном – пролетят, конечно же, потому что паровозы неслись быстрей самолётов. «О этот пар, который вы слышите, пока паровоз пыхтит на станции, – он перенесёт вас в Гавр со скоростью мысли!»

«Паровоз приучит вас к точности – он не ждёт – последний звонок – всем занять места»

Книжки рассказывали о мостах – чудесах инженерной техники и о красавицах-коровах, пасущихся на зелёных лугах.

В середине 19-го века к Руанскому собору присобачили стальной шпиль, и можно было купить в Париже билет, позволяющий доехать до Руана и подняться на этот шпиль. В книжках говорилось, что на нём чувствуешь, как он качается от ветра.

Вошла в моду старина. За ней надо было непременно ездить в Нормандию – например, за настоящими прялками, которые покупать нужно было ни в коем случае не в магазине, а только у крестьян, у рыбаков... Людей, собиравших старинные предметы, стали звать антикварами, а иногда и археологами.

А ещё у рыбаков можно было купить старинные картины. Грязноватые, закопчёные.

Ну, вообще-то их писали ушлые студенты парижской Школы Изящных Искусств, –сговаривались с рыбаками, и все имели свой навар!

На «старые камни» всякий приличный человек должен был полюбоваться – как и теперь.

Существовали удешевлённые поездки на два дня. Рекламировали их так: «Парижский ремесленник с небольшими средствами, имеющий возможность устроить себе «святой понедельник», может съездить к морю в Гавр – уехать из столицы в воскресенье утром, вернуться в понедельник вечером, и всё это благодаря пару».

«Святой понедельник» (lundi Saint) – это, ясное дело, понедельник, прихваченный к воскресенью в качестве нерабочего дня.

Удешевлённая поездка – билет+ночь в гостинице – если едешь в первом классе, так и ночуешь в шикарном отеле, ежели во втором, так и гостиница поскромней, такая, где останавливаются коммерсанты и рыбаки, ну а коли в третьем – так и в комнате у местных жителей переночуешь.

А ещё морские купанья! В первых путеводителях объясняется, как надо купаться : зайти в воду по середину бедра и присесть, потом встать, и так несколько раз – сели-встали! А если вы достаточно отважны, чтоб голову тоже в воду погрузить, так совсем хорошо. Это, конечно, если вы не умеете плавать – «передвигаться по воде, совершая руками удивительной красоты движения, вызывающие мысль о полёте».

И были надзиратели за купаньем – назывались baigneurs – купатели.

***
Конечно же, сегодня я опять слушала про дороги – на этот раз речь шла о путях средневековых паломников.

Сорок пар железных башмаков истоптать – это про них.

И некоторые паломники тоже писали путеводители, и книги эти сохранились, но прямо скажем, каждая из них в небольшом количестве экземпляров, чаще всего двадцать-тридцать копий до нас дошли. Монахи переписывали эти путеводители, но вряд ли паломники с тяжёлыми мешками брали ещё и книги в дорогу. Скорей всего, они их читали дома, готовясь к путешествию.

В книжках говорилось, где можно найти ночлег, где какая еда и питьё, где живут добрые люди, а где служащие дьяволу разбойники.

Паломничество – дело важное – оказывается, истоптанные в кровь ноги искупляют грехи, совершённые другими частями тела, – радостно сказал историк, специалист по средневековым дорогам!
mbla: (Default)
- Я говорю о стоимости услуг, да простит меня Карл Маркс
- Ну, точно он тебя простит, если только, конечно, он тебя сейчас слушает

Убегая с работы нежнейшим солнечным вечером, я включила радио ровно на этом обмене репликами.

Социлог с антропологом беседовали о том, как в обществе одни и те же услуги можно получить за плату через выросшие под грибными дождиками интернетные платформы, которые позволяют найти хоть людей по соседству, которые с переездом помогут, хоть людей в каком-нибудь дальнем городишке, которые будут пожилых родителей навещать, чтоб с ними поболтать, и всё то же самое – бесплатно через разные добровольные ассоциации.
mbla: (Default)

А вот в Австралии, в каком-то отдалённом районе, открыли чохом десять новых видов пау-ков.

Такую новость услышала я в последних известиях.

Перед моим мысленным взором предстал Арагог!

Специалистов по паукам в мире мало – даже кузен Бенедикт интересовался вовсе даже насекомыми (спасибо Карамзину за это дивное слово – in-sect – на-секомое), всего, оказывается, на важных всемирных паучьих конференциях бывает человек пятьсот – не больше.

Как же я когда-то пауков боялась. От мамы унаследовала ужас перед ними и нелюбовь к изюму.

Да, тут уж не генетика – чистое воспитание – когда мама на даче видела паука где-нибудь на стенке, и Бабаню голосом, полным ужаса, звала, и Бабаня брала швабру, забиралась на стул, или на кровать, и скидывала бедного паука – кстати, почему бедолага не приземлялся на кровать? Или у меня вытеснилось какое-нибудь такое приземление?

Но страшней всех были крестовики в дачных сортирах, – мы снимали разные дачи в разных местах – но всюду обязательно в сортире жил толстобрюхий крестовик. Ты писаешь в самом беспомощном положении, с ужасом думая, что хлипкие доски отделяют тебя от ужасной ямы (к счастью, Декамерон был ещё не читан!), а над тобой крестовик на хлипкой паутине, – и он же может на тебя упасть – и что тогда?

Воистину несколько раз в день ты оказывался между Сциллой и Харибдой...

И всё-таки даже мама не всех пауков боялась – были ещё весёлые косисены – сенокосцы – они бегали по траве на длиннющих ногах, и мне кажется, что именно длина их тощих ног в сравнении с их худенькими серенькими тельцами с ними примиряла.

Крестовиков не люблю по-прежнему... Но в отсутствии дачных сортиров почти с ними не встречаюсь.

А в Провиденсе у нас с Бегемотом под потолком проживал дружественный чёрный паучок по имени Пантелеймон.

Последний паучий ужас – это когда во Флориде мы с Джейком увидели огромного чёрного паука в нашей пустой спальне на полу, когда всё барахло было уже в коробках, и должны были приехать перевозчики на грузовике и забрать наше имущество на корабль, чтоб оно уплыло за нами в Европу...

Мы подумали, что это, наверно, чёрная вдова – ядовитый каракурт, но я совсем не помню, что мы с ним сделали...

Воодушевлённая специалистка по паукам радостно сказала, что наверняка есть ещё какие-нибудь места в джунглях Амазонки, куда нога человека не ступала, и где наверняка найдутся новые пауки неизвестные науке. Ну, а может, с Марса, откуда совместный франко-японский марсолёт должен будет через несколько лет доставить образцы грунта, он привезёт ещё и каких-нибудь марсианских пауков?

mbla: (Default)

На нашей придворной ферме, куда мы в субботу ездили собирать тюльпаны, в честь школьных каникул в списке всяких развлечений для детей, вроде посещения телят, – «Анна-Ванна, наш отряд хочет видеть поросят» – предложение принять участие в мастер-классе по изготовлению мадленок.

По радио, на станции, посвящённой классической музыке,  каждый вечер с шести до семи « passion classique ». Это передача разговорная: ведущий беседует с каким-нибудь приглашённым, не обязательно даже имеющим отношение к музыке, но всегда гость выбирает три «madeleines musicales», зачастую вовсе не из классической музыки, это уж кто как.

А мадленка – ведь совершенно дурацкая маловкусная даже и не булочка, – так, печеньице.

Но однако влияние литературы на жизнь!

mbla: (Default)
В первый каникулярный пятничный вечер 23 декабря я, забравшись в постель в половину второго ночи, надела наушники и включила классическую станцию.

Играли рожденственскую ораторию Баха, – к сожалению, мне достался только её маленький хвостик, почти сразу она закончилась, и обнаружилось, что я попала в разговорную передачу, – ведущий беседовал со священником.

Кто именно был этот священник (может, архиепископ парижский?), я не узнала, потому что послушала я ночные разговоры совсем недолго – в два часа ночи в первую ночь каникул уже засыпаешь – ведь встала-то я в восемь.

Ведущий беседовал со святым отцом о том-о сём, расспрашивал его о знакомстве с Войтылой, и музыка, в частности Рождественская оратория, была по заказу священника. На классической станции есть такие передачи, когда кого-нибудь приглашают поговорить, и за время разговора несколько раз ставят записи по выбору приглашённого, и называются эти выбранные гостем записи – madeleines musicales, – естественно, гость объясняет, почему именно эта музыка – его мадленка.

И вот спросил ведущий у гостя, как тот относится к заголовку в Libération, посвящённому избранию Фийона кандидатом на президентских выборах от нашей правой республиканской партии.

Фийон всерьёз католик.

А заголовок в Libération звучал так: Au secours, Jésus revient.
(на помощь, Иисус возвращается).

Святой отец засмеялся и сказал, что всё ж зависит от знаков препинания.

К примеру, можно ведь и так: Au secours, Jésus, il revient. (На помощь, Иисусе, он возвращается). А надо сказать, Фийон при Саркози был весьма непопулярным премьер министром...
mbla: (Default)
По France Culture, в «ткани истории», неделя, посвящённая итальянской диаспоре.

В понедельник двое историков, французский и итальянский, с удовольствием беседовали о том, как во Францию отправился Леонардо – к Франциску первому. Ровно 500 лет назад.

Ранней весной он верхом на муле пробирался через Альпы и вёз с собой три картины в котомке – одна из них «Мона Лиза»...
Тут я отвлеклась на собственный фильм – крутые дороги, снега тают, наверняка мулу приходится мочить копытца, переходя через ручьи, по весне превратившиеся в речки. Вечерами уже довольно светло. Холодает на закате. Потом какая-нибудь харчевня, мул понурился, чтоб показать, что утомился, нечего ослов гонять! Ушами шевелит огромными...

Итальянец, профессор из Феррары, говорил на отличнейшем французском, но с такими итальянскими интонациями, что если слушать издали, не слыша слов, а только мелодику речи, то услышишь итальянский.

Включилась я опять, когда историки стали обсуждать, что в 16-ом веке французы думали об итальянцах, а что итальянцы о французах.

Сифилис: французская болезнь. Но, конечно же, не во Франции – всякому было понятно во Франции, что болезнь это итальянская!

Итальянцы – содомиты! Французы – грязнули вонючие!

И тут французский историк задумчиво сказал: дык ведь где французы с итальянцами встречались – в основном, в битвах всяких, армия приходила в гости... И можно ведь понять, что солдаты после битвы не принимали душ...

А во вторник совсем о другом речь пошла. В городке Сен-Кло в ЮрЕ треть населения итальянцы. По большей части приехали они в тридцатые годы – работать на трубочной фабрике и на ювелирной фабрике, и дорогу строить в Швейцарию.

Как когда-то в Провиденс поехали люди из Гомеля, потому что туда отправился дядя Миша, так и в ЮрЕ случайно оказался какой-нибудь дядя Джованни, а за ним и другие потянулись.

И опять через Альпы, чтоб потом оказаться в городке, окружённом невысокими горками ЮрЫ, зимой заснеженном по уши. А часть итальянцев, осевших в Сен-Кло, из Пульи – там-то уж снега нет.

Журналистка беседовала с детьми и внуками тех итальянцев...

Одна женщина – писательница – написала роман о своём семействе.

Её дед ушёл от Муссолини. Он пас коров в долине Аосты. Говорили они там на патуа, который внучка называет почти французским. Потом при Муссолини на этом патуа говорить запретили, и кроме того, надо было обзавестись какой-то специальной карточкой, как-то приписывающей людей к месту жительства, а дед не захотел. Потом был коровий мор, и умерли чужие коровы, которых дед тогда пас. И в результате всех этих несчастий он зимой ушёл пешком во Францию, оставив жену с восемью детьми дома до весны. Весной и их забрал.

Работал на строительстве. И когда жизнь стала налаживаться, уже и на новом месте привыкли, и дети в школу ходили,– и тут он однажды переходил котлован по сходням, и упал, и сломал спину... Погиб.

К счастью, в 36-ом году народный фронт не только обязательные отпуска ввёл, но и allocation familiale, – пособия разного типа. И бабушка таким образом сумела вырастить детей, по миру не пошли...

Васька, любивший историю – крупными мазками событий, всегда со мной не соглашался, когда я говорила, что единственная задевающая меня история – это истории из жизни людей, когда вдруг смотришь в чужое окно, а за ним... Хоть заснеженные Альпы, хоть лампа на столе.

Поэтому я люблю романы. И рассказы. И в «Маятнике Фуко» для меня главное – Бельбо-мальчик во время войны, которому очень хочется золотую трубу.
mbla: (Default)
В этом году столетие Миттерана, и по этому поводу историк Jean-Noël Jeanneney уговорил Anne Pingeot, женщину, с которой Миттеран был вместе много лет, опубликовать его письма к ней и его дневники, написанные для неё.

Она перепечатала письма и дневники, снабдила их комментариями, иногда очень трогающими проникновением в тот тесный круг жизни, где собственный язык. Вот например, миттеранская машина в этом языке именуется домашней тапочкой.

Получилась книга в 1200 страниц.

А на France culture только что неделю по вечерам передавали беседы Jean-Noël Jeanneney с Anne Pingeot.
Сначала меня просто привлёк её голос, живой естественный низкий голос, как будто не на публику совсем она разговаривает, а дома, за столом.

Я её услышала утром по дороге на работу – несколько минут, выдержку из вечерней с ней передачи.

Вечером я радио не слушаю, но голос меня задел, и я потом нашла все эти передачи в сети и подряд послушала.

Мне было не оторваться.

Миттеран когда-то меня порадовал ответом приставучему журналисту. Он выходил из ресторана с молодой женщиной, и настырный журналист подскочил у нему с вопросом: «это у Вас внебрачная дочка?». Миттеран ответил: «Да, ну и что?»
Я так живо представляю, как он смерил журналистика взглядом, поставил на место.

Anne Pingeot – мать этой дочки. Девочка давно выросла и преподаёт литературу на младших курсах университета Сен-Дени под Парижем.

С шестидесятых годов Миттеран жил на два дома – с Анн и со своей официальной женой Даниэль, с которой они познакомились в Сопротивлении. Даниэль сопровождала Миттерана на поезде в Бургундию, куда ему срочно надо было перебазироваться из Парижа, и ему её выдали в сопровождающие, чтоб в дороге они изображали влюблённую пару и не вызвали бы никаких подозрений у гестапо.

До места Франсуа с Даниэль добрались благополучно, ну, а потом и поженились. Даниэль Миттеран после войны стала заметной общественной левой деятельницей.

А с Анн у Миттерана разница в возрасте в 25 лет. Они познакомились, когда Анн было 14, в доме её родителей. Она из католической буржуазной провинциальной семьи, папа – владелец фабрики.

Интересно всё – живое время, шестидесятые, сексуальная, и не только сексуальная революция – девочка из провинции переезжает в Париж, стремится к независимости, учится, снимает квартиру, подрабатывает. Влюблённая девочка. И Миттеран в роли Пигмалеона её формирует, и как они проводят время, как в кафе она готовится к экзаменам, а он пишет, работает...

Она стала историком искусства, заведовала в Орсэ отделом скульптуры. И очень интересно слушать про то, как было решено создать музей в бывшем здании вокзала.

Скульптура оказалась при входе в огромном зале, потому что она может занимать помещения, не годящиеся для живописи.
Они много говорили о современной архитектуре, обоих очень увлекавшей, и Миттерану, ещё не ставшему президентом, очень хотелось оставить след в Париже.

Ну что – он построил разное – про библиотеку пользователи хорошего говорят мало, а вот пирамида-вход в Лувр, по-моему, замечательная, и по удобству, и просто – такое весёлое вторжение в классический Париж.

Задолго до рождения их дочки Анн решилась уйти от Миттерана, выйти замуж за приличного выпускника политехнической школы, жить той накатанной жизнью, которая собственно её по происхождению скорей всего и ожидала.

А Миттеран уехал в Индию, и его оттуда ей письма уничтожили её решимость. Он путешествовал по Индии вместе с французским врачом, объезжавшим деревни, чтоб лечить жителей, в том числе, от проказы.

Анн много ездила с Миттераном на встречи с избирателями по деревенской Франции, когда он был провинциальным депутатом. И такая возникает живая из её рассказа провинциальная жизнь семидесятых.

И ещё в этих передачах читали куски из писем. Большой кусок из одного из индийских писем. И несколько кусков из писем со стихами, – Миттеранскими стихами, обращёнными к Анн, цитатами из классической французской поэзии... Куски из писем с общефилософскими рассуждениями, с цитатами из Паскаля...

Кусок из письма о том, как он посещал Альенде, и как познакомился с Фиделем.

Анн рассказывала про мужика, любимого женщинами и любящего женщин, про его ревность, про свою ревность.

Про то, как он каждый вечер приезжал к дочке, как читал ей...

Говорила о том, что согласиться на то, чтоб она родила ребёнка был, может быть, самый неэгоистический поступок в жизни Миттерана, и поступок, который принёс ему больше всего счастья.

Последние годы жизни Миттерана они с Анн прожили почти всё время вместе. А в последние месяцы его жизни, когда он умирал, она по ночам, чтоб журналисты не увязывались, гуляла с его собакой по Парижу.

Когда Миттерана выбирали на второй срок, я ещё не была французской гражданкой, но уже жила в Париже, и очень хорошо помню ощущение праздника на улице после его победы.
Так удивительно, что в центре этого живейшего рассказа о времени, о людях, о совместности – не писатель, не философ, а успешный политический деятель...
mbla: (Default)
Сегодня утром по радио разговаривали астрофизики – в связи с очередным запуском троих человеков на обитаемую станцию – русского, француза и американку.

Как-то всё ж утешает, что несмотря на Трампа и Путина, жизнь идёт, и в ней людей в космос запускают, и обсуждают, что нового благодаря этому человечество узнает, и поставленным лекционным сдержанно страстным голосом астрофизик Catherine Cesarsky, президент европейской обсерватории и много-кто-ещё-по должности, рассказывает, какие есть гипотезы возникновения нашей галактики.

А потом в этом разговоре кто-то походя сказал «наши деды летали на Луну»... У Солженицына в «Круге» на шарашке в 49-ом году народ весело обсуждает, как будет обставлен полёт на Луну, – в советском обычном декоре, и тут входит Руська Доронин и походя говорит: на Луну первыми полетят американцы...

И вот уже не отцы – деды!
mbla: (Default)
Перед самым нашим отъездом на море на моей любимой радиостанции France culture в одной из программ прошла неделя, посвящённая беженцам.

Каждый день по часу.

Мне не удалось послушать всё (как всегда, я включила радио в автобусе по дороге на работу), но я услышала практически от начала до конца две передачи.

В одной из них журналистка час беседовала с сирийцем из лагеря в Кале, а во второй другая журналистка разговаривала с суданцем оттуда же.

На месте сирийца было очень легко представить себе кого-то из своих знакомых. Я не говорю «представить себя» только потому, что отношение этого сирийца к режиму Асада ровно такое, как было к советской власти у большого числа живших в брежневском СССР людей.

Дела этому сирийцу до Асада не было, и о жизни в Сирии до войны он говорил почти как об идиллической. Профессионал, компьютерщик, вполне обеспечивающий семью отец двоих детей, он совершенно аполитичен (сколько было таких в СССР!). В отличие от жизни при советской власти, его жизнь в большом городе в Сирии не сильно отличалась от жизни нормально работающего человека в любом другом месте земного шара, находящемся на более или менее высоком уровне технологического развития.

Одна моя знакомая, оказавшаяся в Париже в 90-ые, благодаря тому, что её мужа-физика пригласили работать во французскую физическую лабораторию, говорила: «мне в СССР жилось очень неплохо – я преподавала в Бауманке математику и любила эту работу, я любила в детстве ездить в пионерский лагерь, я любила играть в волейбол и плавать на байдарке, я не гналась за деньгами, и я не еврейка и не диссидентка, так что мне не с чего было ненавидеть советскую власть».

В 90-ые выбор перед ними встал: «уехать, или пойти торговать в ларёк». Они уехали.

И вот сириец мне показался ровно таким. Если б он мог вернуться в свою жизнь десятилетней давности, всё было бы чудесно.
Он уехал с семьёй из Сирии после того, как дети в школе просидели неделю в бомбоубежище. Семью он оставил в Ливане, а сам попытался добраться до Англии, где у него реальные родственники. По-английски он говорит очень хорошо, у меня создалось впечатление, что практически как на родном. Конечно, в Англию он не попал, застрял в Кале.

Совершенно естественно, что он крайне разочарован приёмом, полученным в Европе, и естественно, ему очень плохо в этой жизни в Кале, где надо стоять в очереди за едой, и чтоб помыться…

И понятно, что и к благотворительным организациям, работающим с беженцами, у него множество претензий, как были претензии к ХИАСУ и у нас в конце семидесятых в Вене и в Риме.

Причём у нас не было на претензии вообще никаких оснований – мы ждали гарантированных виз в Америку, или в Канаду, но ухитрялись злиться из-за бюрократических идиотизмов, или из-за того, что ХИАС, которому некогда было разбираться с каждым в отдельности, обращался со всеми нами, как с плохо дисциплинированными младшеклассниками. Сейчас-то я понимаю, что выбора у ХИАСА не было.

Сирийцу этому Англии, скорей всего, не видать. Англичане не принимают в расчёт реальности родственников...

Суданец, которого я услышала на другой день после сирийца, говорил по-французски, на тягучем медленном языке.

Жил он в той части Кале, которую почти целиком уже расселили. Он занял лачугу человека, уехавшего в общежитие.

Журналистка рассказала про удивительно чистую комнату, где повсюду плетёные салфетки – он плёл их сам. И свечки горели на столе. Там было по её словам красиво.

И суданец говорил, что он счастлив, что всё, чего он хочет, это остаться тут, что у него здесь друзья, что ему здесь спокойно. На вопрос, помогают ли ему, сказал, что конечно, что каждый день приходят люди из благотворительных организаций, что ему помогли заполнить просьбу об убежище. Когда корреспондентка спросила у него, почему он не хочет переселиться в общежитие, где есть горячая вода, он ответил, что нет, не хочет, что тут его дом, и ему в нём хорошо. Про салфеточки сказал, что у каждого суданца есть какое-нибудь такое умение, каждый своё делает. Ещё он играл на не помню каком музыкальном инструменте. На вопрос о вере в бога, сказал, что конечно, и что ходит в импровизированную мечеть, которую среди этих лачуг организовали.

А потом он немного рассказал про свой путь – про жизнь между постоянным террором исламистов (на наш один теракт сразу уйма внимания, а в Африке – мелкими строками сообщают – в очередной раз кого-то взорвали) и военными. Рассказал про чудовищную дорогу – попытку спастись – уехать в места, где не убивают, не истязают,не мучают. Прошёл через Германию, где ему не понравилось, ему показалось, что там к чёрным плохо относятся (наверно, дело в том, что африканцев в Германии меньше, чем во Франции). В Кале он оказался случайно, в Англию не собирается – хочет одного – чтоб дали ему спокойно жить…

За месяц до этих передач я слышала рассказ ещё одной журналистки о беседе с несколькими людьми, живущими в центре для беженцев в Велизи, в пригороде в двух шагах от нашего Медона.

Среди людей, с которыми она разговаривала, были африканцы, были сирийцы, были, как она выразилась, русофоны (наверно, с Кавказа). И по её словам африканцы обречённо говорили, что сирийцам дают убежище всем, потому что там война… А их, африканцев, убивают постоянно, но они – второй эшелон.
***
Не идёт у меня всё это из головы.

Почему смерть от голода менее страшна, чем от бомбы? От голода – экономическая миграция, а не беженство... А жизнь в африканских странах с вечными, чуть не ежедневными терактами, практически с гражданской войной – почему они следующие на очереди после сирийцев? Потому что сирийцы такие же, как мы, а они другие?

Суданец меня совершенно поразил. Очень-очень надеюсь, что всё у него хорошо сложится, что будет ему покой и жизнь рядом с друзьями.

***
Комменты я снимаю, потому что дискутировать не хочу, это запись для себя, чтоб не забыть.
mbla: (Default)
Воскресным вечером пустые места на парковке, на ферме у магазинчика всего несколько машин и даже возле полей можно легко поставиться

«Народ нынче в поле» - но не такой уж многочисленный – в малиннике, на грядках с огурцами.

Вторая половина июля – самое каникулярное время. Пустые дороги, нечастые автобусы.

Не слишком жарко в поле – смородина, крыжовник, малина, - в прошлом году Юлька познакомила меня с вареньем ералаш – название-то какое! У нас, правда, не употребляли этого слова, у нас говорили «бидрюк». Как-то мама зашла в комнату, где всё было как обычно – непостеленые кровати, одежда не свисала с люстры только потому, что есть сила земного тяготения, и брошенное падает на пол, или в лучшем случае на стул.

Какой бардак – надо полагать, сказала мама – а я услышала «какой бидрюк».

– Что такое бидрюк?
– А то, что у нас дома

Ералаш – много крыжовника, много чёрной смородины, поменьше малины. Чёрная смородина на ферме почти кончилась, красная пошла в ход.

И малосольные огурцы по-васькиному – быстро-быстро – хвостики отрезал, огурчики залил кипятком, прибавил укропа с чесноком, да листьев дубовых и смородиновых, да соли здоровую горсть – и ешь через сутки, жуй, хрусти!

В нашем лесу под каштаном среди мохнатых опавших каштановых серёжек вдруг ястребиное перо – что делал у нас ястреб – нет же лугов поблизости – разве что поляна у пруда – над ней огромное небо с облаками – прослышал ястреб, что по соседству много неба, пролетел над лесом, обронил перо – я его подняла и в карман рубашки положила – в Васькиных рубашках, которые я таскаю, маленькие карманчики – а перья я ему всегда приносила, и сам он подбирал.

Запиваю малину молоком из чашки, на которой Катина фотка, – она на закатном пустом пляже почти позирует в нашем средиземноморском ежеавгустовском раю. А на другой чашке – Катя в траве в Дордони. Как отделяется фотка после смерти – вот она тут, и помню, как снимала, и вздохи где-то медлят эхом посреди коридора, где гуляет сквозной ветерок.

И Нюшенька глядит со стены в Нининой шляпе, жуёт пластиковую полоску, которой крышка к бутылке от воды крепится. На лапу ей несколько цветочков Нина бросила.
Да, в кеминге на озере Сетон – за стеной берёз не попала на фотку сладкая озёрная вода над жёлтым дном. Нюшенькино последнее лето.

В лесу Рамбуйе первые подберёзовики, и у входа в лес возле заросшей травяной дорожки, тонущей в цветущих лиловыми кистями кустах без названия, как водится, пасутся рыжие мохнатые коровы. Одна лежала вся в блестящей густой шерсти, жевала нежными губами траву, мокрый нос сиял, и расставлены громадные рога – ночью на них катящуюся кубарем луну ловить.

Жужжит лето. Тянутся до окон первых этажей пригородные мальвы возле многоквартирных городских домов.

Лето-не лето, – всё равно люди умирают, болеют неизлечимо, погибают бессмысленно...

Кто-нибудь через сто лет поглядит на наши облака. Это утешает?

Вчера из головы не уходило мельком в последних известиях услышанное про погибших в Кабуле.

Все привыкли к тому, что там убивают. Не Ницца. Сел в самолёт, через сколько-то там часов в Кабуле... Привыкли? Ну, как мы привыкли жить, зная, что человек смертен? Я – человек, значит – я... Так что ли?

Вроде бы в одной французской лаборатории нашли лекарство, по крайней мере у мышей, останавливающее рассеянный склероз.

Утром слышала по радио интервью с капитаном кораблика, который курсирует в море, подбирая беженцев. Они спасли больше 1800 человек. Интернациональная команда: капитан француз, помощник из Гондураса, и ещё двое – хорват и украинец. Общий язык английский. Не дослушала, увы, батарейки в приёмнике кончились.

Наверно, нет другого вида живых существ, где был бы такой разброс между отдельными особями – одни спасают, другие губят, одни находят средства от болезней, совершают великие открытия, пишут картины, другие...

Так оно всегда было и, надо полагать, всегда и будет...

Лето. Сегодня тёплый дождик небось прольётся. А я пойду поплаваю – авось петух мне что-нибудь по дороге прокричит, и точно я встречусь с сияющим олеандром в чужом саду.
mbla: (Default)
Тема недели в «fabrique de l’histoire» – «музыка и война».

Я было решила, что будут нам марши играть (кто ж их не любит!), и хотелось, конечно же, ими насладиться. Но увы, в понедельник, когда речь шла о музыке во время второй мировой, у меня было рабочее собрание довольно-таки рано утром (в моём понимании рано – в половине десятого), так что послушать радио мне не удалось.

А вчера говорили о первой мировой, – и оказалось, что отнюдь не о маршах.

Об отношении композиторов того времени к войне...

Каждый раз я изумляюсь и преисполняюсь историческим оптимизмом, когда сталкиваюсь с очередным свидетельством того, какой путь не такая уж малая часть человечества прошла за двадцатый век.

Первая мировая война – бессмысленная гибель, бессмысленные убийства...

А оказывается, Дебюсси (правда, смертельно больной) и Сен-Санс (правда, старый) высказывались, причём письменно, так, как сейчас на Западе представители даже самых мерзких крайне правых, пожалуй, не посмеют высказаться. Каждое второе слово в их письмах и публичных выступлениях – «патриотизм». Призывали не исполнять немецкую и австрийскую музыку... К счастью, реальной власти у них не было, и музыка исполнялась – всё ж в демократической стране, даже в патриотическом бреду, какие-то границы есть.

Лига французской музыки была основана.

Равель отказался в неё вступить, но очень мягко – начинает письмо отказа с того, что он прежде всего патриот, но всё же он считает, что замечательные австрийские и немецкие композиторы – часть мировой культуры. И Равель идёт добровольцем на войну, но по причине плохого здоровья его берут только водителем санитарной машины.

Невообразимо. Война, в которой нет правых, – и патриотический угар на абсолютно пустом месте.

Жана Жореса убили за его антивоенную пропаганду, и именем этого тогдашнего социалиста теперь во Франции клянутся и левые, и правые.

***
Сегодяшняя передача была посвящена антивоенным песням – французским, в основном, времён первой мировой и американским времён вьетнамской. Впечатление, в 15-ом году антивоенные песни писались почти исключительно коммунистами и социалистами. И в части песен, конечно же, враги всё-таки обозначены – само собой, это капиталисты...

Как же всё это недавно – патриотизм, гомофобия, погубившая Тюринга, отдельные сортиры для негров в Америке... Как тут не стать историческим оптимистом!

И конечно же, по уровню социальной защиты и социальных возможностей строй, при котором вообще-то живёт весь Запад, превосходит самые смелые надежды социалистов начала двадцатого века...
mbla: (Default)
Один абитуриент сообщил мне, что его любимое произведение мировой литературы – «Гамлет», а ещё он любит читать Фрейда и книжки по астрономии. И телескоп купил, чтоб смотреть на луну. Надо сказать, я и не знала, что бывают телескопы в личном пользовании...

Вчера утром очень сонная (позавчера, пока я кормила-поила кальвадосом прилетевшего вечерним рейсом из Варшавы Альбира, стало полтретьего ночи) я слушала по дороге радио и не выключила мою любимую « fabrique de l’histoire », несмотря на совершенно не интересующую меня тему недели – она была посвящена истории спорта, а уж спорт меня не интересовал совсем никогда, даже когда по папиному не настоянию, а просто желанию (я любила быть хорошей плохой девочкой) я ходила в секцию лёгкой атлетики. Но в сонности мне было страшно лень доставать айпад, чтоб читать, или писать, и я осталась при радио...

И тут выяснилось, что вчерашняя передача – об истории советского спорта, о спортивном противостоянии советских с американцами, о холодной войне в спорте. Молодой человек, который об этом рассказывал, только что защитил о советском спорте диссертацию.

И я услышала знакомые слова – спартакиадА, физкюльтюрА, производственная гимнастика... И неизвестную мне историю футболистов братьев Старостиных, которых Берия посадил за отказ перейти из Спартака в Динамо. И неизвестный мне стих Маяковского про то, что физкультура это хорошо, а профессиональный спорт – очень плохо.

Потом поставили из архива запись интервью с румынским бегуном, который прибежал на кросс газеты Юманите и после этого остался во Франции – решил, что добежал.

Меня эта передача даже умилила – вот ведь – «Бесследного нет на свете, да и не может быть вовсе» – девочки и мальчики в майках и трусах, шагавшие по Красной площади, – эти марши и пирамиды – неотъемлемая часть нарождавшегося фашизма – в Германии ли, в России, – эти герои советской литературы, – потом жертвы, или палачи, сколько их дожило до старости? – И через восемьдесят лет их вспомнили в их юности, в начале, в наивности, в вере в земли одну шестую, а остальных шестых они не видели...
mbla: (Default)
Ехала я утром в автобусе через прозрачный тёплый туман, слушала « Fabrique de l’histoire » – Жан-Клода Шмитта, написавшего книжку про ритмы Средневековья – маршевые – паломники в день проходили от двадцати до семидесяти километров (вот это да!), – танцевальные – вот ещё какое ногам было упражнение – плясать; и архитектурные ритмы, и ритмы витражей в соборах... А потом и про то, что колокола звались по именам, и их узнавали – дили-дон – знакомых тонких колокольчиков, бум – громадного колокола. Колокола тоже были крещёные.

Слушаю – в окно гляжу – а за ним трава, маки да васильки, и дома чуть подальше, за полосой тротуара – ближе всего к дороге – цветы в траве.

Доехали до парка справа, слева дома, – за решёткой розовые кусты, а под ближним кустом белых роз рыжая белка сидит – деревья поодаль – и что белке делать под розовым кустом – цветами любоваться, нюхать?

Послушала передачу 76-го года – «мы за границей» – Марья Синявская ведёт – Васька разговаривает, Краснов-Левитин, Шемякин – на тему – «эмиграция: победа, или поражение?» – сорок лет назад – что ж – жизнь решительно несправедлива уже просто тем, что не вечна.

Вот и сплетается день – белка, средневековые колокола, студенческие работы, подготовка курса, тополя за окном, «мы за границей»... Плету сеть, плету, пытаюсь из рук не выпустить, не утерять нить...
mbla: (Default)
"Свобода" выложила все архивы в открытый доступ.

Бегемот сумел выловить часть Васькиных передач.
mbla: (Default)
А в бургундской деревне Minot выражение «aller au pardon» не имеет никакого отношения к церкви, к исповеди – а означает – попросить прощения у соседа, если твоя корова прибрела на его поле и сожрала там всю траву (или даже не всю).
По крайней мере, в середине 70-х означало.

Вот что я недавно узнала, слушая тётенек-этнографов из лаборатории Леви-Штросса, которые в середине семидесятых изучали бургундскую деревню методами, которые были разработаны для изучения дальней экзотики.

И эти методы вполне применимы к ближней отнюдь не экзотике.

И вот целых четыре тётеньки десять лет регулярно ездили в деревню Minot, где к ним привыкли и звали их «les dames de Paris», – очень уважительно. Ну, а в Париже в институте их звали « les dames de Minot» – несколько пренебрежительно. Вроде как «серьёзные люди» ездят на дальние острова, и они чаще мужики, или тётки, у которых мужья тоже этнографы. А тут тётки с семьями, которым вовсе неохота от них уезжать за тридевять земель – вот и ищут что поближе.

Десять лет они ездили туда-сюда, потом вот уже чёрте сколько лет не были в Minot, и сейчас приехали – в ностальгическую деревню их юности. Жив школьный учитель, который с ними работал, и мэр тогдашний жив – только вот было тогда мэру меньше тридцати...

Деревня постепенно привыкла к парижским дамам, и ждала их приездов даже с нетерпением – иногда какой-нибудь человек, которого они уже опрашивали, которому какую-нибудь фотку старую показывали в попытках узнать, кто на ней, да что делает, радостно их приглашал в гости, потому что пока дамы в Париже прохлаждались, он в железном сундучке нашёл какую-нибудь похожую фотку тех же времён и хотел её обсудить.

Старые записи – включённый магнитофон – слышишь шуршанье шин через птичью разноголосицу.

Разговор с женщиной, которая держит бакалейную лавочку – и не унаследовала – сама открыла. Не было лавочки, не хватало её, а ей же надо было чем-то заниматься.

А вообще-то семьи делились на работающих на земле и работающих в лесу. Те, что в лесу, всех остальных топливом снабжали
Всё, что можно было, узнали парижские дамы про Minot, даже про чуть ли не общего предка – отца-основателя деревни – всё разузнали, и про социальные страты, и про словечки, – осталось только книжку написать. И стало им так скучно писать формальную научную, что написали они не беллетристику, конечно, но рассказы о том - о сём, – как люди живут- поживают, про женские профессии, например. Взгляд и нечто, насколько я понимаю. Даже прочесть захотелось.

И ведь повезло деревне. Тоже путь в бессмертие. И записи эти с разговорами под птичьи голоса. И книжка.
mbla: (Default)
В детстве я не любила апельсинов, которые в 60-ые в Ленинграде-Москве зимой вполне бывали. Апельсины и апельсины – толстошкурые. Умельцы (не мои родители) их на удивление красиво чистили – получался такой цветок, вроде как тот, из которого из серединки вырастала дюймовочка, как из повсеместных тогда заводных игрушек – раскрывается лилия, а в центре маленькая куколка. Впрочем, рыжие апельсины – покрасивей игрушечных цветов.

Я их не любила, а любила кислые абхазские мандарины и мамины рассказы про испанские апельсины-корольки в её детстве.
Впервые корольки я увидела то ли в Италии, то ли во Франции, и несколько лет им страшно радовалась – приветом от мамы – потом как-то осознала, что чистить их трудно, и лучше всего из них сок давить.

В общем, первое, что я узнала про испанскую войну – апельсины-корольки в маминых рассказах.

Потом всякое разное – включая «Колокол», которого нет в двухтомнике, стоявшем у всех на полке. Когда наконец достала и прочла, была огорчена, – насколько ж больше я люблю «Фиесту»!

Тринадцать лет назад мы жили в Оверни – снимали домик на окраине маленькой деревни – у ручья, а за ним стеной в горку поднимался лес. Папе, у которого окна в комнате на втором этаже выходили не на ручей, а на деревенскую сторону, было поручено прислушиваться по утрам к колокольчику автолавки – пропустишь, без хлеба останешься. И ещё очень было важно возвращаться вечером на машине либо до, либо после коров, а ежели совпадёшь, то и стой бесконечно – пока все они пройдут по улице, оглашая окрестности нежным мыком.

А в последний вечер, разговорившись с хозяйкой, мы узнали, что она из испанских детей – была совсем маленькой распределена в крестьянскую семью в Оверни. Там и осталась.

На этой неделе три передачи « Fabrique de l’histoire » были посвящены испанской войне.

Всегда оказывается, что знаешь мало, – вроде что-то и слышал, а нет... Неточно, неподробно.

После победы Франко толпы беженцев хлынули во Францию. Франция была готова к приёму пятидесяти тысяч, а тысяч оказалось пятьсот пятьдесят. Место огромного скопления – городок Лес Аржелес на Средиземном море. Каталонцы переходили границу именно там.

И вот гигантская толпа пришла по берегу в январе на песчаный пляж. Лагерь беженцев, который к тому же не мог всех вместить, был окружён колючей проволокой...

Палаток не хватало, люди строили дома из песка. Не могу даже представить себе такого...

Я слушала разговор с очень симпатичной по голосу и по манере говорить женщиной по имени Роза, родившейся в 49-ом году в Париже. Её родители бежали из Каталонии – познакомились они позже, уже во Франции. Мама её была анархисткой, папа коммунистом. У отца была первая семья – жена и две дочки, они погибли при бомбёжках, а он ушёл во Францию.

Мать, будучи совсем молодой женщиной, тоже дошла пешком от Барселоны до Лес Аржелеса.

Женщин и детей из лагеря довольно быстро забрали. Как-то женщин трудоустраивали – в основном, няньками и домработницами.
Мать Розы попала в услужение к русской графине. О ней у матери остались самые хорошие воспоминания. И в доме у графини она научилась готовить.

В 48-ом году, после графских уроков, уже будучи с отцом Розы, мать её открыла ресторанчик.

Я не запомнила его названия. Оказывается, он стал одним из самых знаменитых в Париже дешёвых ресторанов, где делали чудесную паэлью, и стоила порция ломаный грош. Уж не знаю, как в доме у русской графини можно было начиться паэлью делать.

Роза выросла в кухне, даже в младенческом возрасте там она и проводила дни – кроватка её там стояла.

Отец, по её словам, очень стремился матери помогать, – посуду мыл, паэлью готовил. Обожал болтать с посетителями. Но мать довольно быстро и обидно его из кухни изгнала. Он всё делал медленно и основательно, а мать – быстро и хорошо. Так что она ему говорила: «ну чего ты будешь тут посуду мыть – пока ты одну вилку вымоешь, я перемою всю посуду, не болтайся под ногами».

В результате такой несправедливости у отца испортился характер, он превратился в мачо. Лежал на диване и ворчал. Роза говорила, что он и не виноват, – он так хотел помогать, а его выгнали. От нечего делать, у отца-коммуниста родилась дикая мысль поехать жить в Советский Союз. Но его отговорили: «Ты, старик, совсем с ума сошёл – хочешь жить с чужими людьми в коммунальной квартире, и чтоб консьержка на тебя доносила?».

Я, кстати, удивилась, что в пятидесятые сведения о коммунальных квартирах и о доносах уже были...

Слушала я эту Розу, не отрываясь. И в который уже раз подумала – из нерасспрошенных и недорасспрошенных мной людей – ну, город не составишь... Но...
mbla: (Default)
Сегодня утром слушала по радио дико мне симпатичного Даниэля Кон-Бендита – даже когда он несёт околесицу, – это такая родная своя околесица, – а впрочем, мне кажется, он её давно не несёт. Правда, он был связан с малосимпатичными и малоумными немецкими зелёными, но как-то я ни разу от него не слышала в их стиле глупостей.

Из самых, по-моему, симпатичных и сохранившихся людей 68-го года.

А сегодня во время утренней встречи на France cul он говорил, мне кажется, просто разумные вещи – и про Европу, которой ни в коем случае нельзя распасться, и про пропорциональное представительство в парламенте, и про необходимость компромиссов в политике, и про то, что эгоизм «мы шторки повесим, чтоб нашему раю ни краю, ни сносу» – ни до чего хорошего не доводит.

А ещё он сказал то, что мне давно кажется, – а какого чёрта Франция по просьбе Англии сторожит всех этих ребят в Кале, которые стремятся в Англию, – может быть, умней было бы их туда на кораблях в нормальных условиях отвезти, и пусть Англия разбирается – кого-то принимает, кого-то нет. Короче, лагерь людей, которые стремятся получить право жительства в Англии, должен, вроде, и находиться в Англии.

А в конце передачи у него спросили, считает ли он, что сейчас быть молодым куда грустней, чем в его время.

«Да – сказал он – у нас были кретинские идеи про щастье для всех, можно было весело faire les conneries, не было безработицы и не было спида»

- Но был же сифилис – возразил ведущий – лет на десять младше Кон-Бендита

- Ну, сифилис, это совсем не то же самое, что спид.

October 2017

S M T W T F S
1234 567
89 1011 121314
1516 1718 192021
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 23rd, 2017 11:24 am
Powered by Dreamwidth Studios